Хрупкие осколки

После плена у Алтана Серый перестаёт к Олегу прикасаться. Он замечает не сразу: сначала в голове от обезболивающих туманом расплывается мутная пелена слабости, а тело простреливает острая боль от малейшего движения. Большую часть времени он проводит в лихорадочном бреду, просыпаясь только на хаотичные перевязки разорванной в клочья спины и базовые приёмы пищи. Выздоравливает медленно и до отвратительного болезненно, но ему и не привыкать — после Италии было и того хуже, казалось, что себя не соберёт из острых осколков тела и души. Покрытое ледяной коркой отчаянье того времени они победили, справятся и теперь. Когда Олег в себя приходит — пугается до чёртиков. Серый бледной тенью самого себя неприкаянно шатается по квартире из комнаты в комнату. Носится с ним, сияя лихорадочным румянцем, и готовит отвратительный обед, умудряясь испортить даже простой куриный бульон. Олег не против, Олег счастлив, что Серый беспокоится и заботится о нём так, что внутри всё замирает от бесконечной нежности. Олег пальцами проводит по сжатым костяшкам, которые Серый опускает на кровать, стоит ему со стоном перевернуться на другой бок, и не замечает сначала, как тот вздрагивает и отшатывается, отговариваясь очередной идеей, пришедшей в голову, по модернизации костюма чумного доктора. Замечать он начинает слишком поздно. Ночью просыпается, больше не чувствуя ледяных пальцев на запястье — новой привычки Серого. Он в Германии ещё начал: высчитывал пульс, дышал в такт вместе с Олегом, отпуская собственных демонов и сумасшедший страх, казалось бы, навсегда застывший в голубых глазах. Олег голову налево поворачивает и видит его, свернувшегося в клубочек, дрожащего и хрупкого от невысказанных чувств, на самом краю кровати, отгородившегося одеялом и тонкой, но настолько осязаемой и пугающей Олега стеной, что внутри всё перехватывает от ломкой безысходности. От шрама на спине Серый первое время отводит глаза, сжимая губы в тонкую полоску. На просьбы помочь реагирует не с первого раза, едва касаясь кончиками пальцев синяков на плечах. Олег перед ним — настежь распахнутая дверь, оголенный провод из эмоций и безусловного доверия. Оно так сложно далось им, выстроенное заново по маленьким кирпичикам с трещинами: больше не прятать ножи, отбирая их из рук; поворачиваться спиной, не ожидая подвоха и звука спущенного затвора; открывать любые свои мысли и чувства, не запирая их на замок. И колкое молчание, приправленное горьким отсутствием тактильного контакта, которое медленно, но верно образуется между ними сейчас, до ужаса пугает. Серый перекрестие трогает холодными дрожащими пальцами, втирая заживляющую мазь бесстрастно, клинически почти. И молчит. Олег в этой тишине слышит слишком многое, ловит чужие эмоции, как свои собственные. Страх и боль. Боль и страх. Словно не на спине Олега появляется очередное кривое доказательство собачьей верности. Он даже шутить пытается, невпопад упоминая парные шрамы, вот только Серый не смеётся. Замыкается в себе, бездумно водя рукой по разорванной татуировке, и продолжает молчать, отступая как можно дальше, стоит Олегу развернуться и попытаться поймать его в неловкие объятия. Первые попытки тренировок с Лерой Серый воспринимает в штыки. Язвит больше обычного и фонтанирует осязаемым недовольством, яростно жестикулируя полупрозрачными руками. А на лбу у него пролегает хмурая складка, которую Олегу хочется осторожно разгладить пальцами, а потом прижаться губами ко влажной коже, пока Серый не выдохнется и не расслабится, отпуская всю свою злость. Но прикасаться к себе Серый не позволяет, а Олегу слов всегда было недостаточно. Он действовать привык, ненавязчиво заботиться и оберегать, а правильные слова складывать в предложения за годы так и не научился. Может быть, для Серого этого мало, может быть, ему нужны эти самые словесные выражения чувств. Вот только у Олега язык к нёбу присыхает каждый раз, и фразы получаются до ужаса короткими и несуразными. Когда он падает от случайно пропущенного тычка под рёбра и харкает кровью — Лера пугается до громкого вскрика. А Серый… Серый выглядит почти безумно. Подскакивает к нему и дрожащими руками тянется перевернуть на другой бок, облегчить боль. И останавливается, отпрянув на полпути. Это бесконечно больно, больнее вновь открывшихся ран, которые Лера пытается латать принесенными заранее бинтами. Олег пытается поймать его взгляд и видит там только глухую безнадежность и пустоту. — Головой в следующий раз думать будешь, — бросает Серый и уходит из тренировочного зала, так ни разу и не обернувшись. Олег беспомощным взглядом провожает напряжённую спину, захлебываясь в кровавом мареве физической боли и гулкого сердцебиения. И не знает, что сказать. До конца вечера они так и не перекидываются ни единым словом. Когда Серого ночью снова скручивают кошмары, тянут свои лапы к его разуму — Олег холодеет. Однажды он пытается его разбудить, и Серый с хриплым рёвом тянется крепкими пальцами к его шее, сжимая до синяков, наваливается сверху, и смотрит так, что внутри всё трескается хрупкими осколками. Страшно. Не за себя, за него страшно. Олег мягко прикасается к влажной от слез щеке, желая только одного — подарить тепло и успокоить. — Не трогай, — отталкивая Олега от себя, шепчет Серый, и быстро оказывается на другом конце кровати, обхватив себя руками. Перед глазами мимолётно мелькают кадры Италии, когда Серый так же отталкивал, прятался за грубыми словами и ранить пытался одним своим обликом и поведением, даже когда Птица не брал над ним верх. Олег силой воли прогоняет застарелые видения и тянется к Серому, желая подарить ему толику уверенности в настоящем, призывая прочувствовать боль вместе. Серый вздрагивает и отшатывается, не позволяет приблизиться ни на шаг. Смотрит так, словно боится. Его боится. И Олег опускает дрожащую руку, так и не прикоснувшись, чувствует между ребрами мелкое крошево. Неровные шрамы на теле ноют так, словно расковыряли до крови и внутрь заново пули засунули. Крест на спине зудит — хочется стереть его пальцами, убрать уродливое перекрестие, которое разделяет их теперь настолько сильно. Олег чувствует себя странно. На губах ярко и остро расцветает горечь, слова опять не идут, застревая где-то в области сердца, пока он с щемящей внутри обреченностью смотрит на сжавшегося на огромной кровати Серого. Больше он его не трогает. Молча, под аккомпанемент шумного серёгиного дыхания, приносит стакан с ледяной водой и ставит рядом с кроватью. Серый опять дёргается, и остаётся только уповать на то, что к утру оно пропадёт — чувство беспомощности и абсолютная неспособность помочь, растормошить и прикасаться снова с бережливой нежностью. Он не должен чувствовать себя так, словно его отринули, выбросили за ненадобностью и растоптали, но ничего с собой поделать не может. Варится в собственных несостоятельности и неуверенности. Заснуть в ту ночь у Олега так и не получается. А утром они оба делают вид, что ничего не было. Только губы у Серого складываются в горький оскал, когда он замечает синие отпечатки собственных пальцев на шее Олега. Больше Серый не прикасается к нему даже на перевязках, отговариваясь неумело и пряча глаза за яркими мониторами. Олег упрям. Его преданность, тихая и безграничная, призрачно нависает над всеми его поступками. Господин стокгольмский синдром — продолжает он слышать смешливый голос Вадика в собственных редких кошмарах. Во снах он пытается ему ответить, ощущая жгучую боль в растерзанном от пыток теле и оглушающее напряжение каждой клеточкой травмированной руки. Мой самый близкий человек, повторяет он в полузабытьи, самый достойный из тех, кого я когда-либо встречал. Его упрямство граничит разве что с его привязанностью к Серому. Бесконечной, неугасаемой, неспособной вместиться в его душе, пронесённой на осколках и рваных ранах через всю жизнь, через колкое недоверие и болезненное ощущение предательства, сквозь хрупкий мост выстраиваемых заново отношений. И потерять это, снова отгораживаться и быть чужими Олегу не хочется. Удушающий страх предположений давит на лёгкие, заставляет задыхаться до хриплых вздохов. Упрямство, перемешанное со страхом потери, в итоге его и ломают. Перед тем как действовать, Олег про себя проговаривает подходящие фразы, чтобы разрушить эту зыбкую тишину, вокруг Серого наворачивает круги несколько часов, так и не решаясь приблизиться. Не понимает, что сказать, как успокоить, как подступиться. Бесконечно трусит, боясь ошибиться и себя каждый раз одёргивает, стоит взглядом зацепиться за сгорбленную за компьютером спину. Когда он в себе силы находит и смелость собирает на кончиках пальцев, то сам опускает руку на острое плечо, завёрнутое в его футболку. Серый вздрагивает, как и во все предыдущие дни, стоило им столкнуться по привычке локтями, но не отстраняется. Олег медленно выдыхает, ощущая внутри хрупкую надежду, когда Серый поворачивается к нему лицом. — Рассказать мне ничего не хочешь? — голос подводит, скрежетом бьёт по натянутым нервам, пока больной взгляд васильковых глаз скользит по его лицу. — Нечего рассказывать, — выплевывает Серый, выпуская наружу острые шипы, о которые и пораниться не жалко, лишь бы пытку закончить, понять, что не так. Олег теряется. Мимолетно ловит взглядом болезненный оскал на бледных губах и толику безумного желания высказаться. Он понимает, чувствует, что Серый готов открыться, готов говорить и поэтому продолжает: — Ты не прикасаешься, отстраняешься, когда я пытаюсь, и всё время молчишь. Что прикажешь думать? — А думать тут и не надо, — Серый снова скалится, колет острыми иголками и скидывает руку Олега со своего плеча. — Просто так нужно. Так будет правильней. — Кому нужно? Почему правильней? — Олег хмурится, пытаясь найти хоть какой-то смысл в торопливой сбивчивой речи. — Что такого произошло после моего плена, что тебя так накрыло? Не впервой же. — Если бы не, — Серый осекается и разом сникает. Выглядит так, словно они снова в Германии, и он тонет в потрескавшемся, болезненном отчаянье, переплетённым с горьким чувством вины. — Прости… — Если бы не ты? — Олег от извинения отмахивается, цепляясь за первую ломкую фразу, и смотрит на поджатые бледные губы, которые Серый зубами стягивает так, что ещё мгновение — и кровь побежит алыми каплями. — Ты это пытаешься сказать? Серого трясёт. Он ломается под гнётом правдивых слов, дёргает лицом так, словно получил пощечину и смотрит колко: — Потому что всё снова произошло из-за моих ошибок и недочетов, — Олег мягко берёт его за руку, сжимая костяшки, давая почувствовать свое присутствие. В глазах у Серого бесконечное небо из вины и страдания. — И твоя неуверенность во мне… Он замолкает, а Олегу хочется его к себе прижать. Провести рукой по вздрагивающей спине, пересчитывая торчащие позвонки, до хрипоты и тяжёлого кашля пытаться доказать, что живой, что в порядке и совсем на Серого не злится. — Почему ты думал, что я не приду? — огрызается Серый, остервенело выдергивая руку из его крепкой хватки. — Даже Дракон знал, один ты — нет. Насколько ценна твоя жизнь, как думаешь? Для меня. Олег не понимает. Бестолково хлопает ресницами, с удивлением замечая расплывающиеся на коже Серого яркие красные пятна несдержанных чувств. В васильковых глазах перемешивается столько всего, что на мгновение становится страшно. Серый злится, Серый испуган и взбудоражен. Олег знает, что надвигается яростный всплеск эмоций, но позволяет этому случиться. Серому нужно, им обоим сейчас это нужно. — Ты думал, что я не приду, — кивает сам себе Серый спустя минуты молчания и наступает на него, поднимая едва трясущийся указательный палец правой руки, с небывалой злостью тыкает им Олегу в грудь. — Думал, что брошу тебя? Оставлю на растерзание этим идиотам? Что? — Ты сам прекрасно знаешь, что это была ловушка, — Олег ловит его пальцы, мягко прижимаясь губами, и чувствует, как Серого потряхивает от еле сдерживаемых эмоций. — Ни к чему было рисковать нами обоими. Сначала грамотный план, потом уже все остальное. Серый смеётся. Безумно хохочет, запрокинув голову так, что видно тонкий изгиб шеи, до которого так хочется дотронуться, что пальцы зудят от ноющего напряжения. У Олега на подкорке отпечатывается горький смех и язык тела Серого, выражающий запредельное чувство вины. Он не знает, что с ним делать, как справляться, помочь заглушить и собрать по частям, превращая его страх во что-то менее болезненное, но столь же чувственное. — Ты не понимаешь, да? — Серый придвигается так, что теперь они соприкасаются грудью, и на губах у него расцветает кривая усмешка. Олег чувствует, как заполошно бьётся сердце напротив, не дышит почти. — Я уже тебя чуть не потерял. Серого подводит голос, спускаясь до ломкого шёпота, а Олега слова оглушают. — Был уверен, что потерял, — Олег взгляда оторвать от ярких искусанных губ не может и от желания прикоснуться к Серому сводит всё внутри. — Больше не хочу. — Не потеряешь, — хрипло шепчет Олег, прижимая вздрагивающее тело к себе. Он плохо умеет жонглировать словами, выражать с их помощью эмоции, но жаждущий взгляд Серого, пальцы рук, требовательно сжимающие его футболку, дают понять, что нужно действовать. Олег кладёт руку ему на затылок, запутываясь пальцами в огненных волосах, и накрывает губы Серого своими. Они сталкиваются на полпути друг к другу, и Олег успевает заметить только металлический привкус, знакомый до зубного скрежета прежде, чем его сносит волной эмоционального неравнодушия. Это нежная ярость, сдавленное облегчение, которое больше ничего не имеет общего с удушающим страхом. Тормоза сдают у обоих. Серый несдержанно кусает Олега за нижнюю губу, языком смешивая их кровь, и выглядит до ужаса довольным, совершенным в своём сумасшествии. Олег не жалуется. Олег целует его в ответ мокро, скользит влажным языком в рот, пересчитывая кромку зубов, и обнимает так крепко, что Серый протестующе шипит и в отместку сильнее прикусывает истерзанные губы. Дыхание сбивается на хриплые вздохи, когда Серый касается пальцами загривка, вжимаясь так, что между ними и сантиметра свободного пространства не остаётся, и Олег сбивается. Едва слышит собственный стон в тягучем яростном поцелуе, тянет Серого за волосы и ведет свободной рукой вдоль желанного тела. Хочется трогать, скользить пальцами под одежду, ощущая расцветающий жар на бледной коже, запечатлеть на обратной стороне век каждый неосторожный поцелуй. Они кусаются, прижимаются ещё ближе, хотя казалось ближе некуда, пока оба не начинают задыхаться и не отстраняются, тяжело дыша. — Не потеряешь, — они прижимаются лбами друг к другу так, что Олег чувствует мелкую дрожь длинных ресниц Серого. Губы саднят, покрывшиеся красной коркой, вот только Олегу нет до этого никакого дела, когда Серый ярко улыбается и тянет его на себя, снова соединяя их губы в сводящем с ума поцелуе. Олег отвечает с энтузиазмом, жарко и требовательно, жмется ближе, до острого желания залезть под кожу, свернуться тёплым клубком около сердца и навсегда запечатлеться в чужой душе. Серый любит так же. До сводящего с ума безумия, отдаётся целиком и без остатка, выкорчевывая из собственного сердца бесконечную жажду близости, перемешанную с пронзительной нежностью. До несдержанной и яростной страсти, красными полосами отпечатывающейся на теле Олега, до фиолетовых синяков на стёртых коленях. Его любовь — то, что продолжало держать Олега под зноем палящего солнца наёмничьей жизни, вело путеводной нитью на краю полумертвого сознания от невыносимой боли пяти прошивших насквозь пуль. Серый отстраняется от него, выглядит опьянённым и одурманенным, а в васильковых глазах тлеет затухающими угольками страх вперемешку с обжигающей теплотой. А потом он раздевается. Медленно тянет с плеч футболку, оголяя обманчиво хрупкие руки с росчерком ярких веснушек на плечах. Красуется, проводя ладонью по крепкому животу, смотрит на Олега завлекающе интимно, с яростным призывом в чернеющих от возбуждения глазах. Снимает шорты, обнажаясь полностью и по-кошачьи тянется, медленно ступая к Олегу. Серый белья не носит. Олег не задаётся вопросом как давно, сглатывая вязкую слюну, облизывает обнажённое тело нетерпеливым взглядом. До сих пор не верит, что прикасаться можно. Что Серый выглядит настолько нуждающимся, до острой и щемящей тоски, рассыпанной на искусанных до кровоподтеков губах. Обнаженный Серый кажется ему чудом. Его тело, стройное и гибкое, выглядит ярким, слепящим глаза пятном в приглушённом свете лампы, с тонкой золотой окантовкой ярких волос. Олег поверить не может, что он его. Никогда не мог. Как оба оказываются на кровати обнаженные, Олег не смог бы сказать, даже если бы был в состоянии менее болезненного возбуждения. Но у него в руках Серый. Серый тянет его на себя, хватаясь крепкими пальцами за плечи, оставляя жесткие лунки от ногтей на коже. Серый скользит языком по припухшим и обветренным губам так, что не остаётся ничего другого, кроме как поддаться напору, прижаться ближе, яростно отвечая на поцелуй. После сумасшедшего поцелуя Олег губами прижимается к острой ключице, покрытой россыпью родинок, втягивает зубами кожу, оставляя яркий след, чувствует, как Серый плавится под его напором. Он издаёт мягкий стон, когда Олег бедром раздвигает ему ноги, прижимаясь ближе, притираясь так, чтобы соприкасаться каждой клеточкой разгоряченных тел. — Не потеряешь, — остервенело пытается доказать Олег, прихватывая мочку уха зубами, не замечая, как Серый рукой тянет его к себе за жёсткую цепь на шее. Железные кольца цепочки неприятно впиваются в кожу, и Олег морщится, чуть отстраняясь, а после замирает на месте. Серый языком ведет по острому краю волчьей подвески, взглядом с поволокой обжигая так, что у Олега сердце пропускает удар и вскачь бросается в сумасшедшем ритме, а возбуждение зашкаливает до предела. Но он не может оторвать глаз. Напряжённо наблюдает за мелькающем по железному краю языком, пока Серый полностью не берёт клык в рот, выбивая Олегу почву из-под ног. У Олега в голове случается короткое замыкание, пока Серый совершенно бесстыдно облизывает подвеску. Смотреть в голубые глаза, тонуть в калейдоскопе чужой страсти — восхитительное чувство. Олег запоминает всё, что может, боится, что Серый опять отстранится. Спускается ниже, осыпая влажными поцелуями шею, горячо и мокро помечает её собственными зубами — оставить себя на восхитительной коже, в памяти, желательно навсегда. Языком обводит поджавшийся живот, когда Серый громко стонет, остро реагируя на любое прикосновение Олега, и поднимает глаза, желая поймать отголоски чужих чувств. Вина и страх в васильковых глазах теряются под напором одуряющей страсти, но не растворяются полностью. Олег отбрасывает грустные мысли в сторону: потом, они справятся с этим потом. Он концентрируется на нежной коже внутренней стороны бедра, вычерчивая языком только ему понятные узоры, и прикасается пальцами к возбуждённому члену. Серый дёргается, Серый руками впивается в его плечи, остро реагируя на близость. Олег языком прикасается к возбужденному члену, пробует на вкус, слизывая выступившие капли смазки. Отсасывать Серому всегда ощущается таким правильным. Он мечется по кровати, несдержанно вплетая пальцы ему в волосы, и бесстыдно стонет, когда Олег берет член в рот полностью, мягко вибрируя горлом вокруг. Серый, не контролирующий себя, растворившийся в собственном удовольствии, кажется Олегу ещё более прекрасным. Картинка, вытащенная из самых потаённых уголков его души — распластанный на кровати Серый, совершенный и потерявшийся в чувственных эмоциях, обманчиво податливый и мягкий, но готовый в любой момент вцепиться ему зубами в горло. Самое лучшее зрелище. Олега потряхивает от жаркого возбуждения и бесконтрольного желания прикасаться. Сейчас он может, сейчас он делает. Проводит рукой по поджавшемуся бедру, ведёт дальше, касаясь смазанными пальцами сжавшегося входа. Олег растягивает его до умопомрачения медленно и неторопливо, погружая пальцы так глубоко, чтобы Серый прочувствовал каждую фалангу. Серый подмахивает, Серый стонет так, что Олег боится позорно кончить от одного вида расхристанного прекрасного тела. Серый сам разворачивается, нетерпеливо крутится, выставляя себя напоказ. Олег рукой проводит по выступающим лопаткам, усыпанным трогательными веснушками, впиваясь ногтями в кожу и слыша чужой стон. Торопится доставить удовольствие. Серый выгибается в его в руках, когда Олег плавно входит и двигаться начинает сразу размашисто, сжимая руки на чужих бедрах до побелевших костяшек, так сильно, что к утру появятся следы несдержанных прикосновений. Олег не нежничает. Серому сейчас нежность ни к чему — он вытравить из себя вину и страх хочет. Забыться в руках Олега так, чтобы не думать и не вспоминать о собственных ошибках. Олег считывает это так просто, по языку тела, по зажмуренным от удовольствия глазам. Кто он такой, чтобы отказывать человеку, ради которого готов на всё? — Не зажимайся, — словно сквозь толщу воды шепчет Олег, зажмуриваясь и пытаясь прогнать цветные пятна перед глазами от невыносимого возбуждения. Олегу хочется прижаться покрепче, толкнуться внутрь настолько глубоко, чтобы бёдрами соприкасаться с чужими. Жёстко провести пальцами по спине, усыпанной россыпью светлых веснушек, ощущая, как под мозолистой рукой тяжело вздрагивает желанное тело. Надавить посильнее, на раскрасневшуюся кожу, сжать бока и потянуть на себя, губами прижимаясь к бледному горлу. Серёжа стонет так, что Олега мажет. Вплавиться бы ему под кожу, раствориться в Сером без остатка. Они большую часть жизни переплетены так, что порой не различить, где один заканчивается и начинается другой. Даже шрамы парные теперь — у одного крестом на груди, у второго на спине. Кроме тех, ноющих фантомной тяжестью от каждого нежного прикосновения чужих губ. Расцветающих океаном боли в васильковых глазах. Заниматься с Серым любовью, каждый раз словно хождение по канатной дороге над пропастью без страховки. Остро, с привкусом горечи и сумасшествия. Но Олег не променял бы это ни на что другое. — Глубже, Олег, пожалуйста, — шепчет Серый, сжимаясь на его члене. Олег впивается пальцами в чужие бедра ещё крепче и начинает двигаться быстрее, остро ощущая хлюпающую внутри влажность. Губами прижимается к горлу, зубами прихватывая нежную кожу. Пометить, оставить собственные следы, начертить карту завоеваний на прекрасном изгибе. Запечатлеться навсегда так, чтобы никто больше не смел прикасаться. Пальцами провести по щеке, цепляя уголок губ — Олег не просит, почти приказывает. И Серый его с полуслова понимает, покорно втягивая два пальца в рот, обводя языком каждую жёсткую впадинку и царапину. Прикусывает указательный и стонет, когда Олег с напором проходится членом по простате. У Олега красное марево перед глазами маячит и рассыпанные ярким огнём волосы. Он взглядом облизывает влажные крепкие плечи, кажущиеся хрупкими, словно рукой тронешь — и рассыплются на мелкие осколки. Олег не прикасается — пальцы вплетает в волосы и тянет его на себя. Серый захлебывается в хриплом всхлипе, подмахивать начинает сильнее, едва заметно шипит от натяжения кожи головы, но не сопротивляется. Они оба долго не продержатся, слишком остро ощущается близость. И Олега накрывает вихрем собственных эмоций, сметая подчистую весь самоконтроль. Он хрипло шепчет на ухо Серому всё то, что так давно на языке вертелось. От собственных чувств, которые он не в силах больше держать внутри, до безусловного прощения за всё, что было и когда-либо будет. Олег любил его сколько себя помнил: в холодных стенах детского дома, крепко прижимая к себе сбитыми в кровь после ожесточённых драк руками, вздрагивающего и такого же избитого; на съёмной квартире в Москве, пропахшей отвратительным куревом дешёвых сигарет, вжимая спиной в продавленный диван под аккомпанемент хриплых стонов; в невыносимой жаре горячих точек, когда и выжить-то было невозможно; в кровавых попытках заново начать дышать, после пяти пуль, предательски прошивших тело. Всегда. И сейчас, чувствуя под пальцами сумасшедший пульс и вздрагивающий кадык, сжимая руку на прекрасном горле, любит ещё больше. До белых пятен перед глазами от подступающего оргазма, до взбесившегося сердца, которому и нагрузки такие после всех ран противопоказаны. Плевать. Он отпускает его шею, где красными полосами расплываются отпечатки несдержанной страсти, и двумя сухими фрикциями по члену отправляет Серого за грань. Тот сжимается на нем так, что Олег кончает следом, мягко опускаясь лбом на вспотевшее плечо. Плевать, если они разбиты на тысячи осколков, пока Олег может держать в руках едва вздрагивающее после оргазма тело, оберегая его от всего мира. — Никогда больше не потеряешь, — откашлявшись, шепчет Олег вновь, аккуратно прикасаясь пальцами к покрасневшему горлу. — Я люблю тебя, — отвечает ему Серый, сверкая влажными от эмоций глазами. Впервые. Он произносит это впервые с тех пор, как они встретились вновь. После злополучной Италии, невыносимой Сибири и знойной Мексики, сшитые наспех из осколков собственной боли. Серый чаще извинялся и шептал, что его шрамы не портят, но никогда не произносил этих слов. Себя же считал недостойным любых положительных чувств — он ведь для Олега как чистый лист. Они больше не потеряют друг друга, расплывается внутри Олега теплотой осознание, когда он разбитой в клочья спиной вжимается в чужую грудь. Шрамы идеально совпадают, как извращённые пазлы чьей-то больной фантазии. Разговоры им сейчас не нужны. Олег мягко переплетает их с Серым пальцы, наслаждаясь близостью и возможностью снова прикасаться. Тишина мягко накрывает их коконом, убаюкивая и успокаивая. Олег понимает — выздоровление начинается. Медленно, но верно, они придут к тому, чтобы снова научится жить без оглядки на прошлое, застарелые обиды, болезненный страх потери и оглушающую вину Серого. Олег для этого сделает всё.