ничего не могу с собою сделать

разбитой вазой я упал на пол — как в старой сказке, я не знал, кто волк. я целую тело, синяки и вены, плечи в веснушках и контур обкусанных губ

      Размеренный звук успокаивает.       Пульсация, сотрясающая всю голову, затухает, наконец освобождая его из тисков и позволяя на миг между щелчками ощутить ноющую боль в разбитых костяшках, тупой сосущий голод и невыносимую усталость — упал бы, если бы стоял.       Игорь смотрит на что-то, похожее на часы, и проваливается куда-то не туда, куда-то далеко, куда тянет уверенный голос, на который, кажется, можно опереться — Игорю очень нужно что-то, на что можно опереться, хотя бы на секунду, потому что сил не то, что идти, даже не падать уже не осталось.       Чужое изувеченное лицо и чужой умоляющий голос позади, наверху, на краю той дыры, куда он падает-падает-падает, наконец испытывая блаженное абсолютное ничего, никакой вины, никакой ненависти, никакой злобы, никаких сомнений, только пустота, только бережные руки, устраивающие его удобнее, только запах дерева, порошка, лаванды и полыни.       Наверное, так пахнет умиротворение?       Он не знает и не хочет знать.       Руки забирают папку, и его собственные, уже не болящие, безвольно свисают с кушетки. — Что Вы чувствуете, Игорь? — Ненависть.       Ответ срывается прежде, чем он понимает вопрос — потому что нет ничего проще, потому что Ненависть скалится на него истекающей слюной пастью, заслоняя скудный свет, и Игорь не видит ничего кроме, продолжая падение и мечтая наконец приземлиться, но не удаётся ни сомкнуть веки, ни отвернуться, только пялиться в ответ на Ненависть, перебирающую окровавленными когтями по неровным краям норы, кружащую и жаждущую вытянуть его назад, к себе, и Ненависть рычит бешеной уличной собакой, беснуется, потому что не может дотянуться до него, потому что голодна и не закончила, ещё даже не начала. — Разве это всё? Отчего Вы так сильно ненавидите и кого? — Волков. Всё это из-за него, всё. — Что именно из-за него? — Взрывы. Паника. Фёдор Иванович мёртв.       В голове пусто, совсем не думается, и Игорь рад. Разговор идёт как-то неправильно, коряво, но, кажется, лишь для него, а Рубинштейна всё устраивает, он не возмущается, не осуждает и не меняет интонации, он спрашивает про Фёдора Ивановича, спрашивает про вину и то, что можно было исправить, про планы, спрашивает про Волкова, и Игорь не понимает, почему дышит — слёзы застилают глаза, дерут глотку, но лёгкие исправно работают, не сбиваясь, а сердце стучит ровно и неторопливо, словно в смерти человека, заменившего ему отца, нет ничего особенного, и даже сквозь падение Игорь ощущает боль.       Он снова потерял отца. — Почему Вы избили Сергея? — Потому что думал, что он причастен. — Вам понравилось? — Нет.       Пауза нехорошая, осуждающая, и сейчас Игорь знает, что дал неверный ответ, что он должен был сказать другое, но то, другое, говорить нельзя, даже про себя, даже образно, потому что это плохо, очень плохо, потому что это вернёт его на год назад, потому что это разрушит всё, чем он старался стать.       Но разве всё уже не разрушено? — Вы не должны мне лгать, Игорь. Вам понравилось избивать Сергея?       Слово жжёт язык, нёбо и мозг, вертится противным ужом между рёбер, требуя выпустить, и губы сжимаются в полоску, а Рубинштейн ждёт, удивительно терпеливо, удивительно спокойно, и Игорь совсем его не понимает. — Да.       Чужое удовлетворение разливается в воздухе, смешиваясь с пылью, и Игорю на мгновение делается некомфортно, хочется спрыгнуть с кушетки, а затем — из окна.       Сергей дрожит, его дрожь проникает через одежду и отдаёт в кости, и Игорь швыряет его по комнате как игрушку, не сдерживаясь и не видя ничего вокруг, лишь трясущуюся фигуру в белом, олицетворение его проблем, воплощение хаоса, разносящего его жизнь на куски, лишь проекцию его боли, и кулаки врезаются в плоть легко и быстро, без мыслей и расчётов, удар-удар-удар.       Заслужил.       Воняет немытым телом, углём и кровью — Игорь дуреет, зажимает Сергея и смотрит в лицо, впитывает его ужас и страдание, упиваясь и будто отращивая крылья за спиной, чувствуя себя собой и не собой, глубоко вдыхая запах и не испытывая вины. Запах Сергея, его крови, знакомо-незнакомый, перемешивается и проникает в мозг анестезией, унимая боль, и Игорь склоняется ближе, и Игорь бьёт сильнее, ему нужно больше, гораздо больше, и потерянно-синие — разве не жаляще-жёлтые? — глаза уже не умоляют, уже не позволяют себе надежды, что он остановится.       Оскал разрезает рот, а рычание оглушает — потрескавшиеся губы что-то говорят, но он не слышит.       Плевать, ему просто необходимо разорвать Сергея и утонуть в его крови. — И это всё, чего Вы хотели? Избить его, причинить боль?       Игорь дёргается, едва уловимо хмурится, пальцы рефлекторно пытаются сжаться в кулаки, готовясь бить, но затем расслабляются, и тело обмякает, убаюканное щёлканьем. Ненависть шире растягивает пасть, обнажая больше клыков, топорщит смоляную шерсть, увеличиваясь и совсем заслоняя собой свет — Игорь не видит ничего, кроме Ненависти, кроме горящих глаз, неотрывно глядящих на него, кроме кровавых когтей, раздирающих проход, кроме белых зубов, покрытых слюной и жаждущих вонзиться в чьё-то тело.       Сергей пах собой — концентрированный запах, без порошков, кондиционеров и парфюма, и Ненависть им дышала-дышала-дышала, наслаждалась и хотела засунуть во флакон и унести с собой, хотела слизать с кожи вместе с кожей под крики, а затем обглодать кости и утопить в воде.       Ненависти плевать, какого цвета глаза — синие или жёлтые, тяжёлое золото или мягкая синева, Ненависть вырвет их и раздавит в ладонях, потому что цвет ничего не меняет, потому что легче не становится, потому что прошлое не изменится, потому что настоящее не окажется дурным сном, потому что будущее предопределено, так какая разница?       он утыкается носом в шею, ощущая, как длинные пряди щекочут кожу, и шумно втягивает носом воздух под задушенный испуганный вздох. сергей дрожит под ним, перепуганный до истерики и мокрых дорожек на висках, и он ловит солёные прозрачные капли языком, и на языке оседает противный привкус угля для рисования — лишнее-лишнее-лишнее.       он сцеловывает кровь с изувеченного лица, а сергей что-то шепчет, но он не понимает, он лишь слышит сладкий страх и упоительную мольбу, и удовлетворённо урчит.       он хочет вскрыть ему грудь, сожрать сердце и залезть внутрь.       он предупреждающе рыкает и разрывает смирительную рубашку, обнажая нездорово-худое тело — больное тело, но прекрасное тело, и он обожает сергея.       сергей скулит, маленький брошенный щенок, которого оставил защитник, и он трогает выступающие рёбра, сползает ниже, срывая штаны, под которыми лишь выцветшая кожа, и сжимает до синяков острые колени.       он раскрывает пасть и впивается зубами в покрытое трогательными веснушками бедро.       Нет.       Это всё неправильно.       Игорю не нравится, куда всё идёт — всё, чего он хочет, это использовать Сергея против Волкова, а затем забыть про него навсегда, засунув в клетку подальше, чтобы ни намёка, ни призрачного следа, ни силуэта не сохранилось. — Ложь самому себе контрпродуктивна и весьма губительна, Игорь. Отрицание проблемы ещё никому не помогло её решить. — У меня нет проблемы.       Выразительный хмык означает явное несогласие, и Игорь нервно дёргает уголком губ, вспоминая доверчиво протянутую ладонь, открытый взгляд синих глаз, неуклюжесть, предложение выпить, собственные надежды и сотрясающее разочарование — Ненависть воет, вспоминая тоже, приказывая сию секунду, немедленно броситься к камере, к Сергею, и придушить его вместе с второй желтоглазой личностью, свернуть тонкую шею, выволочь наружу и держать под водой пока лёгкие не переполнятся жидкостью, смять исписанные листы и затолкать в глотку, все до последнего, вцепиться в волосы и бить-бить-бить до тех пор, пока весь мозг не окажется кляксой на стене.       Почему он должен снова всё терять? — У Вас, боюсь, очень много проблем, и Ваши отношения, Ваша история с Сергеем и второй личностью — одна из них.       Наверное, быть может, Рубинштейн и прав. В конце концов, специалист здесь он, а не Игорь, и действительно нужно что-то решать, что-то делать, и Ненависть убеждена, что надо убить, и тогда всё будет не хорошо — но лучше.       Игорь не согласен — Чумным Доктором ведь был не совсем Сергей.       Память, всегда спасавшая, которой он гордится, подкидывает образы, возвращает назад, в башню офиса «Вместе», туда, где всё было несравненно проще, где всё можно было пустить по иному пути, бескровному пути, безжертвенному пути, но здесь и сейчас — не проекция его мысли, а реальность, и ничего не поменять.       Кажется, он снова ненавидит свою жизнь. — За одну встречу мы, разумеется, ничего не решим. Но Вы непременно вернётесь, Игорь, и мы поговорим обо всём.       Не вопрос, не предложение, не предположение — факт, и Игорь знает, что придёт, однажды точно придёт, ляжет на эту кушетку и будет говорить, и будет слушать, и, быть может, даже что-то починит в себе.       Хотя он не уверен, что хочет что-то чинить вообще. Осталось ли что чинить? Ради чего чинить?       Слёзы отвратительно ощущаются на лице, их так много, что он ничего не видит, но руки не поднимаются, чтобы вытереть влагу — тело не слушается, тело вовсе не его, есть ли оно у него вообще?       Игорь падает, а Ненависть наконец проваливается следом, тянет к нему окровавленные лапы, и Игорь знает, чья эта кровь — Фёдора Ивановича и Сергея, и вина съёживается, слишком блёклая в сравнении с густой чернотой Ненависти, и боль трусливо растворяется, слишком похожая на Ненависть, и Ненависть растёт, и Игорь заглядывает ей в рот, видя пылающую бездну, чуя собачью шерсть и слыша лай.       Кажется, его вот-вот сожрут.       Наверное, так и надо?       Игорь уже ничего не знает.       Игорь приземляется.