Воздух, которым ты дышишь

Это впервые проявилось всего несколько месяцев назад. В ту ночь Олег дышал особенно тяжело, хрипотца, преследовавшая его последние несколько лет, будто бы стала сильнее. Казалось, Волков хочет вдохнуть глубже, взять больше воздуха, как привык. Хочет, но не может. Серёжа, как только сквозь чуткий сон заметил это, перелёг на свою подушку, чтоб не давить ещё и своим весом на и так тяжело вздымающуюся грудь. — Ты чего? — Хриплый шепот, едва-едва слышный. Сонный. Самый родной. — Всё в порядке, — Серёжа проводит ладонью по плечу Волкова ласково, гладит, успокаивает. — Спи, Волче. Я здесь. Утром, как только проснулся, Разумовский понял, что ничего не в порядке. Олег же не болеет. В смысле вообще не болеет, совсем. Впитал иммунитет, так сказать, с козьим молоком, которым его поила бабушка, и чак-чаком её же производства. — Олеж, — Волков, валяющийся рядом в постели и читающий книгу, от текста не отрывается, но всем своим видом демонстрирует, что внимательно слушает. — Как ты себя чувствуешь? — В смысле? — Лицо за секунду стало непонимающим. — Тут, — тонкие Серёжины пальцы легли на грудь Олега. — Ты ночью тяжело дышал. Как ты себя чувствуешь? — Как обычно, — Волков отложил наконец книгу и повернулся полностью к Серому. — Всё в порядке, Серёж. — Ты уверен? Может, всё-таки сходишь к врачу? — В их паре именно Разумовский отвечал за шатание по больничкам, Волков там появлялся чисто для галочки, штампики в медкнижку проставить. — Не надо. Всё правда хорошо, — Волков улыбнулся. Грубые пальцы скользнули по скуле Серёжи и заправили рыжую прядку за ухо. Больше они к этому разговору не возвращались.

***

У Серёжи очередная встреча с инвесторами. Серёжу сейчас лучше не трогать, он и так нервничает. Захочет — сам подойдёт и начнёт требовать внимания и ласки, прямо как кот. Олег знает, и не мешает рыжей макушке метаться по всему офису Вместе, доводя до слёз то секретаршу, то кого-то из джунов, то очередного графического дизайнера, которого привлекла перспектива поработать с самим Сергеем Разумовским. — Они ничерта не понимают! — Серёжа влетает в свой кабинет, и плюхается на диван рядом с Олегом. — Волч, мы пропали, — в уголках васильковых глаз скопились слёзы. — Пора собирать вещи и продавать офис. Каждый раз одна и та же песня. Олег уже настолько привык к этому сценарию, что даже не пытается переубедить своего драгоценного в его неправоте, лишь молча раскрывает объятия. Серёжа мигом оказывается у него на коленях, Олег обнимает его как-то по-особенному, как только он умеет. Волков пахнет спокойствием и тишиной в голове, уверенностью, надёжностью. Домом. — Всё пройдёт отлично, — большие ладони гладят по дрожащей спине, вдоль позвонков, которые легко чувствуются даже через рубашку. — Они уже готовы вложиться в твою работу, эта встреча — всего лишь формальность. Давай, родной, всё хорошо, дыши… Рыжая фурия, которая всего с десяток минут назад была готова ни то придушить кого-то, ни то разрыдаться, наконец-то успокоилась. Серёжа перекладывает свои руки с груди Олега на плечи, обнимает за шею. Как когда-то давно, ещё в детском доме, неуверенно касается губами короткой щетины на щеке и тут же отстраняется. Смущенная улыбка. Тихое, осенней моросью шелестящее «Спасибо, Волче…». Олег не мог сдержаться и улыбнулся в ответ. — Уже намного лучше, — таким же шепотом отвечает он за секунду до того, как Серый поцелует его по-настоящему, «как взрослый». Нижняя губа прикушена (и кто из них ещё хищник?), тонкие пальцы Разумовского гладят по затылку. Олег млеет от этого. Он сейчас как пластилин — бери и делай что хочешь. Воздуха становится критически мало. Олег чувствует это слишком ярко, отрывается от своего благоверного и, пожалуй, впервые в жизни заходится приступом сухого кашля. Серёжа смотрит внимательно — волнуется. — Олеж… — Всё в порядке, — Волков бросает взгляд на часы. — Нам пора ехать. — Волче… — Всё нормально. Давай-давай, поднимайся, а то опоздаем, — он улыбается, хотя чувство такое, будто в лёгком застрял камень. — Марго! — Серёжа встаёт и направляется к выходу из кабинета. Олег, пытающийся понять новое для себя ощущение, плетётся за ним, уже потерявший свою напускную жизнерадостность. — Запиши Олега на приём в Лахта Клинику к Юлии Сильвестровне на ближайшую дату. — Хорошо, — виртуальная ассистентка появляется и тут же исчезает. — Ничего не хорошо, — Олег не понимает, зачем Серёжа это делает. — Марго, отмени запись! — Не надо ничего отменять! — Разумовский выглядит вновь закипающим. — Оставь запись, Марго. Олег, — он смотрит мягче, беспокоится. Кричать сейчас на Волкова он уж точно не собирался, — Это не смешно. Даже если с тобой всё в порядке и ты просто простыл, лучше сходить к врачу. Просто ради того, чтобы удостоверится, что в твоём кашле нет ничего серьёзного. Идея ему не нравится. И мысль о том, что он чисто теоретически мог заболеть, даже просто простудиться — тоже. Но Серый ведь не отстанет, найдёт способ отвести хотя бы на осмотр. Иногда строить отношения с гением — так себе идея. До ресторана, в котором они должны встретиться с Дерипаска, Разумовский со своим телохранителем доезжают в полной тишине. Олег выглядит особенно сосредоточенным на дороге. «Значит, думает о чем-то» — проскакивает мысль у Серёжи. Они резко тормозят у входа в «Мансарду» — излюбленное место для деловых встреч и предложений руки и сердца. В общем, самые важные решения зачастую принимают именно здесь. — Олег Владимирович, — Разумовский расплывается в улыбке. Человек, сидящий напротив, спонсировал его ещё в студенческие годы, именно с его счетов Сергей, тогда ещё студент факультета вычислительной математики и кибернетики МГУ, получал повышенную стипендию. — рад вас видеть и благодарен за то, что обратили внимание на мою соцсеть. — Ну что Вы, Сергей Викторович. Сложно не заметить, что все твои друзья и коллеги массово начали пользоваться сравнительно молодой социальной сетью. Как только я узнал, кто её разработчик… Не смог отказать себе в удовольствии поучаствовать в создании, пусть и опосредовано, — около мутно-сине-серых глаз собираются морщинки от заискивающей улыбки. Волкова, смирно стоящего за спиной Разумовского, эта черта в людях знатно раздражала. Делать всё ради собственной выгоды, притворяться, идти по головам — ему, бывшему военному и наёмнику, это было не близко и непонятно. — Через пару минут к нам должен присоединится юрист, — Дерипаска обращает внимание на своего тёзку, стоящего за спиной Разумовского. — Сергей Викторович, да вам в пору желание загадывать, — как-то совсем по-ребячески улыбается, тянется за графином с какой-то неопознаваемой красной жидкостью. Олег делает вид, что не услышал. В любом случае, права голоса у него сейчас нет, он — всего лишь сопровождение. Он тут ради безопасности Серого, и ни для чего больше. Серёжа же натянуто улыбается и выдаёт: — А Вы всех телохранителей Петербурга знаете поимённо? — Только самых лучших. За Олегом Давидовичем, если он перестанет работать на Вас, будут очереди выстраиваться. Сам бы был рад такому сотруднику службы безопасности. Волков чувствует, как внутри всё закипает от злости. Да кто он такой, чтобы рассуждать о его работе на Серёжу? И с чего это вдруг он должен уйти? Да будь их воля, будь эта страна более терпимой, будь закон не таким бесчеловечным — весь мир бы знал, что Разумовский и Волков — не просто миллиардер и его телохранитель, а самая настоящая семья, планирующая завести котёнка. Но черта с два здесь такое возможно. Серого сразу по судам затаскают, а соцсеть мгновенно привлечет внимание Лиги Безопасного Интернета и перейдёт под влияние какого-нибудь лояльного властям эффективного менеджера, который за пару месяцев уничтожит всё то, что Разумовский годами создавал и старательно выхаживал. Поэтому стоит и терпит, прикусив язык. — Не думаю, что такое когда-либо случится, — Разумовский отпивает воду из бокала. И кто тут теперь кого защищает? — А вот и Анна Дмитриевна. Похоже, это обещанный юрист. Волков мысленно выдыхает — её появление означает, что скоро они поедут домой.

***

— Наконец-то всё, — Серёжа плюхается на диван в их с Олегом комнате и расстёгивает ещё пару пуговиц на рубашке. Духота в комнате почти на самой вершине башни Вместе стоит ужасная. Олег идёт следом. Медленно. Тяжело. Дыхалки для подъёма даже на жилой этаж из кабинета едва хватало, хотя раньше он всегда легко преодолевал эту лестницу. И один в спокойном темпе, и бегом, и с Серым на руках. Сейчас же на последней ступеньке Волков останавливается и закашливается. Разумовский за доли секунды оказывается рядом. — Олеж… — Не начинай. Всё нормально, просто устал. — «Просто устал» — это когда сил нет или мало, а не тогда, когда у тебя появляются проблемы с дыханием. Марго! — Слушаю Вас, Сергей, — ассистентка появляется на единственном в жилой комнате экране — панели умного дома. — Ты записала Олега к Юлии Сильвестровне? — Да. Олег Давидович записан к Юлии на восьмое июня, одиннадцать часов утра. — Спасибо, — Серёжа вновь повернулся к Олегу. — Волч, мы пойдём туда. Вместе. — Я не хочу. — Это нужно сделать, — Разумовский запускает пальцы в черные волосы. — Волче, я понимаю, что ты привык не болеть. Но… Если это что-то серьёзное? Если мы упустим время? — Только для твоего спокойствия. — Волков соглашается. Серёжа настойчивый, да и нет смысла дальше ломать комедию. Ну что такого может ему сказать врач? В конце концов, он же бывший опасный наёмник, с чего ему вдруг бояться всего лишь осмотра? — Спасибо, — Серёжа обнимает широкие плечи своего благоверного, едва касается губами скулы. Приятно. Тепло. Олег снова закашливается и отстраняется от него. — Я, пожалуй, сегодня на диване у себя посплю, — Волков выглядит виноватым. Даже не подумал до этого, что заразить может. Серёжа кивает. Не то чтобы ему нравилась мысль о том, чтобы спать порознь, просто он понимает, что его иммунитет совсем не такой, как у Волкова. Раз чихнёшь — и Разумовский уже лежит с заложенным носом и температурой, хорошо ещё, если не очень высокой. Вечером он обкладывается подушками со всех сторон, находит в комоде домашнюю майку Олега — нестиранную, но и не затасканную до состояния тряпки — в общем, идеально подходящая для создания иллюзии того, что Волче рядом. Серёжа всеми силами пытается убедить себя, что всё в порядке, ничего страшного не происходит, но в груди у него зарождается неприятное скребущее чувство. Такое бывает перед событиями, меняющими людей раз и навсегда. Несколько капель успокоительного не помогают. Он смиряется с тем, что завтра он будет как огурчик — зелёный и в пупырышку — берёт в руки телефон и погружается в мир какого-то нового российского фильма про пожарных.

***

Сейчас, сидя в коридоре диспансера, он жалел, что не повел Олега ко врачу раньше. И ещё сильнее жалел, что несколько недель они лечили его от простуды. Ровно до тех пор, пока Олежа, его самый близкий и дорогой человек, не начал кашлять кровью. Только в тот момент ему дали направление на флюорографию и компьютерную томографию. Только в тот момент, когда Олег уже был очень сильно болен, ему поставили его настоящий диагноз. Два слова в абсолютно пустой до того момента медицинской карте. Саркома лёгких. Весь мир Серёжи и Олега трещит по швам. Разумовский подключил все свои связи, отдал огромное количество денег за то, чтобы сейчас они оказались здесь — в грёбанном Одинцово. А Олег, который в последние несколько месяцев постоянно испытывал боль, наконец-то получил допуск до операции. Серёжа уже несколько часов не мог найти себе места. Наворачивал круги по коридору, думал обо всём том, через что им пришлось пройти. Старался поверить в лучшее. Хотя получалось с трудом — всю свою уверенность и оптимистичный настрой он растратил, пока общался с Олегом за несколько часов до операции. Медсестра убедила Разумовского, что Волкову нужна поддержка, хотя он и так это знал. Сейчас же сил держать лицо попросту не осталось — Серёжа не спал уже почти тридцать часов подряд. Стоило ему прикрыть глаза, как сразу перед ним представали события прошедших месяцев: вот Олег просыпается посреди ночи, практически задыхаясь, и они под мигалки и сирену едут в реанимацию посреди ночи. Правда, машину скорой ждать пришлось почти сорок минут, несмотря на то, что вызов был срочный. Или день, когда Олег впервые вышел с химиотерапии. Бледный, едва стоящий на ногах, с потерянным, невидящим взглядом. Ох, сколько же ещё раз Серёжа будет видеть его таким. И как будет молча плакать в подушку ночью (лишь бы Волче не услышал) когда тот попросит побрить его налысо. Черные волосы, которые он так любил перебирать, начали выпадать клоками уже после второй «химии». Серёжа не подавал виду, что ему тоже тяжело. Ему и не надо было — Олег и сам смотрел на него грустным взглядом — понимал. Сейчас, в коридоре онкодиспансера, когда Олег лежит на операционном столе, Серёже кажется, что этим взглядом он… Прощался с ним. Навсегда. Саркома — быстро развивающаяся злокачественная опухоль. Вчера вечером врачи сказали, что даже если операция пройдёт успешно, жизнь Волкова едва ли будет прежней. Да, шрамы затянутся, боль уйдёт, волосы вновь вырастут. Но лёгкое у него будет функционировать только одно, и то левое. На металлический стул рядом аккуратно присаживается медсестра. Разумовский смотрит на неё умоляющим взглядом, в глазах будто бегущая строка: «Скажите, что всё хорошо. Что операция прошла успешно. Что Волче жив и теперь всегда будет рядом». Она прокашливается и опускает взгляд. «Значит… Значит, всё плохо? Нет, нет, нет, этого не может быть, нет, всё не может закончиться так!» — Сергей Викторович, операция прошла успешно, но… — Но? — Олег Давидович не выходит из-под наркоза. Разумовский замирает, тупо пялясь в одну точку на стене. Глубоко вдыхает, стараясь не выдать мелкую дрожь, пробирающую его изнутри. Он много раз читал такие истории — всё хорошо, но человек не вышел из-под наркоза. И всё. — Это… Это опасно для него? Тишина — Значит, опасно, — паническая дрожь начинает перерождаться во что-то другое. Более сильное. Разрушительное. — Ну, не совсем так. Вы же знаете, с Олегом Давидовичем работал опытный анестезиолог, и… — Тогда как это могло произойти? — Тон ледяной. Одно неверное слово, и от этой больнички камня на камне не останется. — Я… Я не знаю, Сергей Викторович. Это… Какое-то недоразумение. — Недоразумение?! Ты называешь это недоразумением?! — Разумовский вскакивает с кресла. — Да я… Я вас по судам затаскаю всех, если с Олегом что-то случится! Места живого не оставлю, уж поверьте. Медсестра в сидела чуть ли не плача. — Прочь с глаз моих, — Разумовский убрал руки за спину и сцепил пальцы в замок, чтобы не дай бог не ударить её. Девочка просто попала под горячую руку, она ни в чем не виновата. Под быстрое перестукивание низких каблучков он опускается назад на жесткое металлическое кресло и прячет лицо в ладонях. Хочется выть и кричать. От самой мысли, что он, возможно, больше никогда не увидит Олега, ему больше не хочется жить. Они знакомы уже почти пятнадцать лет. Или были знакомы?.. Он не может найти себе места. Когда его пускают в палату к Олегу, но даже спустя несколько часов всё ещё находящемуся в бессознательном состоянии, на глаза наворачиваются слёзы. Он не выдерживает и пяти минут рядом с человеком, которого любит до беспамятства. Держит его за руку, набираясь сил, чтобы сказать лишь одну фразу: — Олежа… Ты же такой сильный у меня… П-пожалуйста… Больше не выдерживает. Крепче сжимает широкую, непривычно прохладную ладонь, будто делясь остатком сил, и пулей вылетает из палаты. Слишком тяжело. Слишком сложно для Разумовского.

***

Черная рубашка идеально сидит на Серёже. На лице ни одной эмоции — он напряжён, сегодняшний день слишком… не такой, как все. Он никогда раньше не испытывал столько всего сразу и тем более никогда не был вынужден всё это скрывать. Олега рядом очень сильно не хватало. Хотелось прижаться, вдохнуть знакомый аромат, почувствовать ту самую защищенность, безопасность… Его дом. Но Волкова рядом не было. В дверь его кабинета постучали. Робкий голос секретарши, напряженной, сопереживающей своему начальнику сообщил: — Сергей Викторович, Вам пора. — Спасибо, Катя, — Разумовский берёт ключи от машины и выходит к лифтам. Пока спускается, в голове лишь два слова: скорее бы. Сквозь стеклянные стены видно, что на улице проливной дождь. Весьма типичная погода для октября в Санкт-Петербурге, и Серёжа даже немного радуется тому, что при постройке будущего офиса своей соцсети предусмотрел подземную парковку. Пусть она и была весьма большой — как-никак, нужно было обеспечить комфорт всем сотрудникам — самому Разумовскому же здесь принадлежало всего одно авто. Мазерати — то, что ему нравилось водить. Рядом стоял Джип Волкова с целой стайкой уточек на торпедо, но Серёжа старался не смотреть в ту сторону. Напоминало о том, куда он едет, и вызывало излишние эмоции. Он помчался по знакомым улицам. Ранним утром пробок не было, и он в глубине души радовался, что взял именно этот билет. У красавца-Московского вокзала был всего лишь один минус: полное отсутствие хоть какой-то нормальной зоны для встречающих. Шлагбаум за углом, разбитое подобие парковки и лестница с турникетом для того, чтобы люди не могли попасть на платформу без билетов — вот и вся зона для встреч. Серёжа слышит, как полумеханический голос объявляет прибытие ночного поезда Москва — Санкт-Петербург. Сердце начинает биться чаще. Люди начинают понемногу выходить из вагонов и наконец Разумовский видит его. Олег. Живой и, насколько это возможно, здоровый. Разумовский машет ему и видит, как Волков уверенно направляется к выходу с платформы. Кажется, что всё это нереально. — Серый! — Волче, — Разумовский рывком обнимает его. Тёплый. Родной. Здоровый. Чувствует, как глаза щиплет, прижимается ближе, проводит руками по спине, не веря в реальность происходящего до конца. Однако руки на его талии — крепкие, большие — реальные. Сила, с которой его прижимают к себе, не может быть лишь плодом его воображения. Значит, это всё — реальность. Ладонь поднимается вдоль позвоночника Волкова, касается совсем ещё коротких волос на затылке. Это не может быть не частью реальности. Определённо. Серёжа отрывается от крепкой груди, чтобы посмотреть в глаза Олега. В карих напротив, как и в его васильковых — слёзы. Радость встречи, то, через что они прошли — всё это они никогда не забудут. — Я так рад тебя видеть, — смахивает дорожку слёз со своей щеки. — Олежа, я… Спасибо, что ты есть, что ты здесь, со мной. Что мы вместе. Волков кивает несколько раз и прикрывает глаза. Успокаивается. Дышит. Какое удивительное слово для них — дышит! Какое это всё-таки счастье — иметь возможность дышать. Могли ли они год назад хотя бы на секунду задуматься об этом? Волков наконец-то собирается в кучку. Серёжа — вот он, рядом. Возможности связаться с ним во время реабилитации практически не было. Да и времени тоже. Нужно было свыкнуться с тем, что теперь у него всего одно рабочее лёгкое и научиться с этим существовать. Но сейчас… Сейчас у него была возможность вновь жить. Олег привлекает Серёжу ближе, хотя кажется, что уже некуда. И наконец-то целует. Медленно, ласково, нежно… Так, как хотел последние несколько недель. И Серёжа отвечает тем же: аккуратно, будто Волков — хрустальная ваза, которая чуть что — и сразу бьётся. Слова сейчас были не нужны — всё равно ими не выразишь всё то, что они бы хотели сказать друг другу. Куда удобнее было пользоваться телом — руками, нежно перебирающими волосы и гладящими по спинам, губами, которые у обоих были слишком сухими, но их это более чем устраивало. Глазами, в которых всё то, что высказать было просто невозможно. — Спасибо, Серёж, — Олег гладит его по спине, прижимает к себе. Люди вокруг оборачиваются, но им абсолютно плевать. — Тогда, в палате… Твой голос — первое, что я услышал после операции. Разумовский лишь крепче обнимает. Хочется ближе. Хочется прилипнуть к Олегу и никогда больше не расставаться с ним, даже на пару минут. Но урчание в животе Волкова напоминает ему о том, что вообще-то, кое-кто только с поезда. — Поехали в Мансарду, — Серёжа достаёт ключи из кармана и открывает авто. — Так рано же, — он удивлённо смотрит на своего самого прекрасного. — Я договорился, — хитро улыбается. — Нас уже ждут. Поехали, Волче. Серёжа открывает переднюю пассажирскую перед Олегом, ждёт, пока тот устроится, и только потом идёт садиться сам. — Как ты себя чувствуешь? — Серёжа выруливает на Невский. Ехать им не долго. — Лучше, чем было до… Всего, — Олег оборачивается на Серого. Уже почти забыл, насколько его драгоценный хорош. Правда, он явно исхудал на нервной почве, скулы стали видны особенно сильно. От этой мысли параллельно с беспокойством за Серёжу под рёбрами растекается тепло: значит переживал. Ждал. — Сначала сложно было. Ну, знаешь там, дыхательные упражнения, кислорода не хватало постоянно. А потом как-то проснулся и понял, что всё. Привык. Они тормозят. Исаакиевский собор — любимый не только туристами, но и Серёжей — в рассветных лучах, после только закончившегося дождя, он особенно прекрасен. Они заходят в Мансарду — место, где принимаются самые важные решения. — Серёжа, мой дорогой друг! — Шеф встречает их лично. — Арсений, — Разумовский улыбается и кивает в знак приветствия. — Выбирайте места, я сегодня лично вас обслужу. За столиком шеф оставляет их наедине на несколько минут. Рассветные лучи освещают зал, верхний свет погашен — кажется, эту атмосферу они запомнят надолго. — Что ты будешь? — Серёжа склоняется ближе к Олегу. Разговаривать слишком громко сейчас кажется неправильным. — Серый… Тут всё какое-то… Ну слишком дорогое. — Олег, — взгляд становится серьёзным. — Вопрос денег сейчас не стоит. Давай спокойно позавтракаем, а потом поедем домой отмечать твоё выздоровление? Так, как ты захочешь. — Прямо как захочу? — Хитринка во взгляде. Ох, её-то Разумовский узнает из тысячи. — Прямо как захочешь. Они делают заказ и вновь остаются наедине. Серёжа смотрит на Олега влюблённым, всё ещё едва верящим в происходящее взглядом — его самый ценный здесь, рядом с ним. Олег, кажется, тоже верит с друдом. Наконец, Разумовский вновь прерывает тишину: — Олеж… — запинается, прокашливается. То, что он хочет сказать, он обдумывал уже много месяцев целенаправленно, и годы до этого подсознательно. — Я… Мы оба понимаем, что живём не совсем там, где всё, что есть между нами, считается нормальным. И всё же… Я хочу, чтобы ты знал это: ты очень дорог мне. В момент, когда мне сказали, что ты возможно не проснешься после операции, я понял, что без тебя не вижу смысла жить дальше. Соцсеть, благотворительность, работа — всё это просто потеряет смысл, если ты вдруг пропадёшь, — Серёжа поднимается со стула и становится на колени рядом с ошарашенным Олегом, берёт его ладонь в свои. — Я знаю, что мы будем вынуждены всегда скрывать это. Но всё же… Я бы хотел, чтобы мы всегда были рядом. Я люблю тебя, Волче. Сильнее, чем кого бы то ни было. В глазах Олега — слёзы. Они никогда не говорили друг другу этих слов. Им всегда казалось, что они не имеют смысла — вся их жизнь подразумевает эти три простых слова, так зачем их произносить вслух? Оказалось, это имеет смысл, ещё какой. — Я тоже… Люблю тебя, Серёж, — Волков отодвигает стул, на котором сидит, от стола и помогает Серёже усесться себе на колени. Его руки привычно обнимают его за шею, но сейчас, после всего, что они сказали друг другу… Это наполнилось новым смыслом. Не просто «самые важные» или «самые близкие», нет. Любящие. Безумно, всецело, так, как никто и никогда не любил. Когда шеф приносит их заказ, они не находят в себе сил оторваться друг от друга. Арсений не говорит ничего и уходит — только слепой не видел всего, что происходило между этими двумя на протяжении всего времени, что Сергей находится в инфополе. — Я люблю тебя, — вновь повторяет Олег, запечатывая свои слова поцелуем на Серёжином виске. — Спасибо, что ты есть у меня. Иначе я бы загнулся с саркомой. — Тебе спасибо, Олеж. За то, что не оставил меня здесь одного. Этот день — первое октября — теперь один из маленьких праздников для них. Да, простая, заезженная фраза звучит от кого-то каждый день. Честно говоря, и в их комнате, почти на самой вершине башни Вместе, простое «я люблю тебя», теперь произносится вслух гораздо чаще. Но оно имеет для них особенный смысл. «Я люблю тебя» — причина, по которой они всё-таки завели общего питомца. Китти — маленькая, брошенная в приюте — стала самым залюбленным котёнком в этом городе. Фотографии, которые изредка выкладывал на свою страницу «Вместе» Серёжа, случайно положили начало целым фан-группам, посвященным их с Олегом любимому существу. «Я люблю тебя» — напоминание, почему они вместе, в моменты редких ссор. Тогда, когда буря уже миновала, и Серёжа (или Олег) подходит к самому важному человеку в своей жизни с тихим «Прости меня». «Я люблю тебя» — каждая секунда, когда Серёжа и Олег рядом. Не важно, делают ли они что-то вместе или каждый занят своим делом, но они сидят близко друг к другу. «Я люблю тебя» — воздух, которым они дышат.