'el

Ты — хищник. Ты — умный, коварный, прекрасный зверь, рождённый только лишь для того, чтобы пищевая цепь нигде не прерывалась. Ты — барс, дикое создание, кроме вопроса выживания обеспокоенное ещё и тем, не запачкается ли твой хвост. Как и любое другое живое существо, ты прекрасно знаешь отведённую тебе роль в этом водовороте. Ты — тигровая акула в утробе, убивающая своего брата, ты — нимфа, и ты пожираешь всё, что может влезть тебе в пасть, ты — тигр, и у тебя за ушами два белых пятнышка, два ложных глаза, которыми ты пытаешься обмануть всех, кто захочет напасть со спины. От полос на шкуре до строения костей, всё в тебе — последствия сложного, извилистого пути эволюции, идеальный инструмент для выживания. Волчья пасть может показаться уродливой, если не думать о том, как идеально каждый зуб вгрызается в плоть. Клюв клеста может показаться извращением, погремок гремучей змеи — издевательством. Ну, зато они живы. Эволюция постаралась на славу. Иногда Дриму кажется, что напрасно. Слишком негуманно огромный перевес сил, думает он, правда не знает, в какую сторону. Совсем недавно люди били друг друга палками по голове (что было просто очаровательно, на его взгляд), сегодня — вон, во всех заголовках! — первый человек на Луне, первый человек в жерле вулкана, экспедиция в Марианскую впадину. Люди лезут в «Адский колодец» — самый обычный карстовый провал, вызванный эрозией известняка, который почему-то беспокойный человеческий мозг принялся откровенно демонизировать — и внезапно понимают, что кроме змей и трупов в нём ничего нет. Черти и бесы обитают где-то в других местах. Люди пытаются идеализировать мир, вместе с ним ставя перед собой чётко недостижимые идеалы, которым не могут соответствовать. Люди придумывают Бога, говоря, что Он — что-то совершенно иное, что-то совершенно совершенное, неоспоримо превосходящее весь род людской явление. Он трактует, насколько нужно быть праведником, чтобы иметь честь упасть Ему в ноги и получить свою долю благодатного влияния. Чтобы золотые врата рая раскрылись перед тобой. Удивительно, но никто так толком и не может сказать, как выглядит рай. Вот вам золотые врата в облаках, семь приторно ярких радуг, груши и вишни сочатся сладким соком прямо на ветках деревьев, лев кажется жрёт — а, нет, — вылизывает ягнёнка, а у вас за спиной не то зонтик, не то очаровательно белоснежные крылышки. Утопия для самых маленьких, рафинированная мечта — именно такими фантазиями травили себя бездомные дети в суровый век промышленной революции, умирая в грязных переулках или на фабриках, замученные шестнадцатичасовым рабочим днём. Страдания окупятся, Бог согреет вас в своих ладонях, всё вернётся, всё воздастся, всё обязательно будет хорошо. Зато, кого ни спроси, кого ни поймай с вопросом на улице, у кого ни узнавай — адские пытки с лёгкой руки извращённой человеческой фантазии предстанут настолько вопиюще омерзительными, что вопрос, действительно ли респондент видел и слышал это всё лично, возникнет сам собой. Подумать только, парк Хо Пар Вилла был открыт всего лишь в прошлом веке, и, что ж — добро пожаловать, детишки, на прогулку по десяти кругам буддийского ада. Здесь всё знакомое, всё прямо родом из нереалистичных ужасающих кошмаров, и все вам здесь рады. Люди — конченные извращенцы, а бог — идеализированный людьми эгоизм. Предел недостижимых человеческих мечтаний. Попытка оправдать собственные несовершенства тем, что лучше идеала уже не стать. Ты — слепой щенок, не способный выжить без матери. Ты — лев, из прихоти сожравший собственное дитя. Ты хочешь убить бога. Тоже из прихоти, потому что знаешь, что у тебя получится, ведь боги смертны и зачастую глупы. У тебя есть дом, семья, Флорида на закате, пляжи, к которым ты когда-то ходил, всеобъемлющая ненависть, какие-то цели, планы — а ещё ты хочешь убить бога и на выходных смотаться в Мичиган. Ты знаешь, что можешь сделать и то, и другое, ведь боги смертны, а до Мичигана добраться попутками — задача, в принципе, осуществимая. Просто нужно преодолеть половину страны, но, в целом, это не такая уж проблема. От Флориды до Северной Дакоты гораздо дальше, но и там ты успеваешь многое. Ты — ворона, выкидывающая из гнезда чужой выводок. Ты — надрывный хор голодного волчьего воя. Ты хочешь попробовать божественное на вкус. Ты находишь Божество в прелестной Северной Дакоте. Или оно находит тебя, тут как посмотреть. Но оно пока не подозревает о твоём существовании. боги могущественны, глупы и тщеславны — они любят не замечать очевидное, пока люди не возводят Вавилон, пока не стирают с лица земли целые народы, пока не пытаются познать то, что им не положено. Нигде не сказано, что так нельзя — но кто-то решает добавлять правила по ходу игры. Твоё Божество — нежное прелестное создание. Сильное, способное убить тебя, растоптать, смешать с грязью. Ему это почти удаётся. В нём от зверя много больше, чем он хочет признавать. Дикая бешеная блядина, которая чуть не вырвала тебе кадык зубами, несмотря на то, что он смертен, болезненен и несовершенен. Пугающе зол. Тонет в восхитительно густой ярости, в горящей смоле собственного гнева, подкармливаемого безумием, и это выглядит красиво. Теперь Дрим понимает, что такое искусство. Возможно он немного, совсем чуть-чуть, едет крышей, получая Алекса в свои руки. Да, он не собирается с Дримом разговаривать, потому что он всё ещё дикая высокомерная дрянь (что-то остаётся неизменным), но уши у него есть. И — плевать на всё, кроме триумфа! Дрим схватил его за нос, таскал за собой почти как псину на поводке, довёл до ручки, довёл до унижения и ткнул мордой в простую неочевидную истину: смотри, мол, смотри, видишь? Ты такое же животное, как и я. Ты слишком далеко ушедшая в своём эволюционном пути обезьяна, у тебя есть инстинкты, всё, что нужно мне было, чтобы показать тебе это — всего лишь вывести из себя, выбить землю из-под ног. Ты животное. Я лучше. Иногда Дрим без всякого смущения хочет сравнить себя с Иисусом. По крайней мере, тот тоже понтовался воскрешением людей. Алекс смотрит со скепсисом. Ему, в принципе, ожидаемо срать, его сейчас беспокоят, наверное, немного другие вещи. Твоё Божество не верит в бога, не верит в себя, иногда сомневается в науке, зато прекрасно, просто превосходно осведомлено в неадекватности собеседника. Алекс атеист, хотя сам он — языческий идол, ода природе, ода первородному хаосу, из которого он был рождён и который охотно проповедует. Алекс — сущий пиздец, и Дрим, наверное, тоже. Хаотично злой Иисус, если угодно. Александр, наверное, считает его шутом. Наверное, мысленно он примеряет ему клоунский нос — поэтому изредка в никуда хихикает и снова молчит со своим обычным траурным выражением лица. Смотрит на него со смесью усталости и веселья: что ещё выкинешь, самопровозглашённый бог? Хотя нет, скорее всего, и это ему не интересно. Пока у него есть тёплая кола, сэндвичи с заправки и его никто не трогает, окружающий мир остаётся в сохранности до поры до времени, а сам он, по крайней мере, жив. Лучше всего притвориться, что они все на небольших импровизированных каникулах, они — герои дерьмового подросткового сериала и они едут покорять этот мир, сука! Пусть компания из идейного психопата, ветерана войны с ПТСР и малолетнего пироманьяка его не устраивает, но сам он — похуист-анархист — ни капли от них не отличается. Он такой же. Алекс абсолютно, мать его, такой же, если не хуже. Временами приходится играть по его правилам, но Дрим не особо против уступить и позволить Алексу чувствовать, что он хоть что-то может контролировать — себя, например, хотя и с этим у него наблюдаются значительные проблемы. Особое отношение. Дрим бы ругал себя за это, если бы не знал, что может позволить себе момент фаворитизма. Не его вина, что он обожает этого человека. В один день он просто посадит Алекса перед магнитофоном и включит ему «Лоэнгрина» Вагнера (где он добыл нужную аудиокассету — история благополучно умалчивает, главное, своего он добился). Два с половиной часа без движения, без картинки, со смутным пониманием языка, чтобы в конечном итоге Александр повернулся к Дриму и с нечитаемым выражением лица обвинил в том, что он заставил Алекса слушать это только ради религиозной повестки. Дрим рассмеëтся и отрицать не станет — однако долго ещё будет подкалывать, что Александру опера на самом деле понравилась, и для разнообразия подсунет ему «Парсифаля» Эшенбаха. Искусство — та же религия, если рассматривать в общем. Свои боги, свои традиции, свои ритуалы. Художник — носитель высокой миссии, обладатель какого-то особенного, смутно понятного предназначения, делающего его исключительным, не таким, как все. Объединяющая всех членов обязанность хранить тайну, окружающую весь творческий процесс, от серой дрянной толпы. Чем вам не культ. В один день он просто подарит Алексу пару классных кожаных перчаток. Очевидно — ни слова благодарности, но Дрим может с этим смириться, Дрим может простить Божеству его невежество — разве что недоумение во взгляде его рассмешит, но не более. Тренировки Александра — та уникальная, хрупкая, интимная часть его жизни, которую он всячески пытается спрятать от остальных, но ни за что — от Дрима. Бесполезно. Ублюдок хитрый и изворотливый, как гадюка — всё равно всё узнает. Как узнал, что так, с перчатками, будет легче — мол, рукоять не будет так сильно жечь и натирать ладонь, а гарда больно впиваться в пястную косточку, оставлять следы на костяшке. Одни плюсы. Дрим не захочет объяснять себе сладкое чувство в глотке, появившееся, когда он замечает Алекса на тренировке — и с этими перчатками. Ты — косатка, играючи рвущая на кусочки воющих, умирающих, истерзанных жестокой забавой тюленей. Ты — растоптанная и сожранная диким кабаном гадюка. Да, бывает и так. Они оба голые. Как никогда близки к своим первородным предкам, к своей природной сути. Люди, как бы не старались отрицать, как бы не уповали на бога и не стремились к его фальшивой возвышенности, тоже животные, порой ещё больше, чем остальные. Превосходные высшие хищники. Александр со скверно скрываемой яростью сдерживается от того, чтобы не ударить своего вынужденного, слишком воодушевлённого этой честью, любовника. Дрим целует его костяшки: сегодня Алекс его пассия, его дама сердца, его зазноба, его idee fixe, его нежное Видение розы, что бы это, чёрт возьми, не значило. — Всё в порядке, Алекс, — нежным проникновенным шёпотом заявляет Дрим, вцепившись в него мёртвой хваткой. Змея обвивает кольцами поросёнка, обнимая до хруста позвонков. Александр пытается выскользнуть, понимая, что убить Дрима на месте не получится, — не стоит смущаться, это всего лишь плоть! Это то, куда тебя не пускали — хочется сказать, но в горле мерзко, больно, противно, горячо, раскалённым металлом желчь просится наружу. Его голубые, зелёные, серые с жёлтым глаза обжигают висок; волнистые, жесткие, как солома, русые, с рыжим отливом, с платиновой искрой патлы лезут в лицо и щекочут щёку. Руки — без разницы какие, просто грубые, просто неприятные, нежелательные, нечуткие, пусть и подчёркнуто ласковые; улыбка — кривая, довольная, как волчий оскал, уродливая, сытая; веснушки, прилипшие к щекам гречневой крупой — или несколько родинок под глазом, придающих ассиметрично прелестному лицу некоторое очарование — Алексу плевать, в порыве животной дикой ярости он готов разодрать Дрима в клочья. Он хочет вырвать ему глаза, хрустеть рёбрами, разрывая мышцы, путаться пальцами в жилах и сосудах, голодно, без всякого удовольствия и трепета жрать вонючие, тёплые потроха, не оставить ни кусочка. Отомстить за его вопиющую дерзость. У-нич-то-жить. Тотальная аннигиляция, если вы понимаете, о чём я. Причиной — какой-то метафорический секс в метафорической квартире. С такими же метафорическими людьми. Всё относительно и всё субъективно, если к этому правильно относиться. Дрим так смог. Сможет ли Алекс? Ты — любое травоядное, от отчаяния прибегнувшее к каннибализму. Ты — кошка, и ты из прихоти убиваешь всякую мелкую живность, которая будет тебе по зубам. Ты — не бог, потому что ты не творец. Но ты знаешь, кто вполне мог бы быть Божеством — и творцом, и созданием по своей сути. — Тебе бы пошёл розовый, — ты целуешь прядь его волос, а он вздыхает, закатывает сдержанно глаза и, схватив за лицо, швыряет с дивана на пол. Закидывает ногу на ногу, не стесняясь наготы — он осознаёт и рационализирует смысл каждого движения, не суетится, не тратит энергию понапрасну, и это можно назвать даже чем-то изящным. Он прекрасен как хищник: как волк с его уродливой пастью, как змея с погремком, как тигр, ожидающий в засаде, как барс, спускающийся по снежным скалистым склонам. Как кабан, топчущий змею, удушившую его поросёнка. Особая прелесть в инстинктивной резкости, в гибких бросках, элегантных весомых движениях, каждое из которых совершается для чего-то, но точно не для того, чтобы прикрыть наготу, которой он, если быть честными, и не стеснялся. Мужик давным-давно понял своё место в пищевой цепочке — и это выглядит красиво. Настолько, что ты не можешь сдержать себя и свои порывы при себе. Ты никогда не уймёшься, сколько бы этих красноречиво болезненных невербальных «не трогай» не получал. Ты знаешь, что он ненавидит тебя и немножко — совсем чуть-чуть — жалеет. Был бы меньше эгоистом — прикончил бы по доброте душевной, но он слишком злится сейчас, чтобы даже думать о сострадании. Тебе нравится его бесить, ты знаешь, какие вещи он сотворил с тобой в мыслях, и тебя это заводит. Больной ублюдок. Алекс — ходячая табличка «не лезь — убьёт!», но ты почему-то (из вредности, может), всё равно лезешь. Чтобы в итоге что. Чтобы в итоге — перепалка на полу, расчётливые, злые, холодные удары (с кровью целоваться всё равно вкуснее), руки на глотке Дрима. Александр сжимает его горло без намёка на желание поиграть. Перебирает пальцами — это вечное нервное движение, которым он почти кротко, почти любовничьи нежно ласкает обмотку рукояти меча, и которое пытается с обманчивой самоуверенностью контролировать — так, как будто он способен контролировать хоть что-то в своей жизни. Но это ничего. Это простительно. У всех есть привычки — и это нормально. У всех есть привычки и маленькие очаровательные ритуалы — были и будут, с этим ничего не поделаешь. Дрим считает это милым, не забывая при этом с силой стиснуть чужое запястье — если Алекс слишком заиграется со своими фетишистскими наклонностями, травм хрящей гортани не миновать. Дрим готов простить Божеству многое — но только при условии, что сам он будет жив. Твоё Божество невежественно и очень благосклонно. На вкус как соль и грехи человеческие. Александр отпустит — если его правильно уговорить, конечно. Если быть с ним аккуратным, обходительным, осторожным — в принципе, его можно уломать практически на всё, и Дрим, на его счастье, знает, когда необходимо давить, а когда — поощрять. Так воспитывают диких зверей, так воспитывают щенков, делая их необходимо ласковыми, послушными и удобными — Алекс, конечно, на редкость дикая бешеная блядина, но перед чужим обаянием даже его стойкая социальная паника не сможет устоять. Александр — всего лишь человек, и простые человеческие страсти ему близки. Дриму, к слову, тоже. Всё неприкрытое, откровенное, однозначное и порицаемое религией с особой дотошностью. Страсть, развратившая богов, страсть — что-то на грани между смертью, губительной тягучей яростью и похотью; непредсказуемая, как стихия, как хаос, из которого всё рождается и куда всё уходит после своей кончины. Страсть — это красный; это кровь из сломанного носа, это лопнувшая, похожая на искусство сетка капилляров в глазах напротив, это красный маркер, бордовая нитка на запястье, это приторно-химозное клубничное мороженое, розовый стикер с напоминалкой на заляпанном зеркале, это следы от засосов и болезненных, жалящих пощёчин, от которых ещё долго потом звенит в голове. Божество закутано в карминовую тогу, и в руках оно сжимает базилик и увядшую петунию. Александр собирается защищаться и драться до последней крови, что понятно и предсказуемо, но Дрим действительно не собирается на него нападать, выводить на эмоции или ещё что-то из подобного. Его цели довольно скромны, Дрим всего лишь — внимательнее следите за руками — собирается приручить Бога.