Сережа

       За решеткой у Сережи бесконечное море, железные прутья, большие мед.братья и горькие таблетки. Сереже страшно до жути, до дрожащих колен, стертых мозолей на оголенных ступнях. Сердечко такое маленькое, непонимающее, любви желающее ничего не понимает, стучится, бьется сквозь стекла фармацевтических пленок, мол Сережа, что происходит? Мы боимся, Сережа Одиноко, как сорной траве в просторной степи. Хочется тишины-тишины, воздуха, что не спирает легкие и помогает уснуть без проблем.       Иногда ему приносят бумагу а4, заранее потертую в чужих руках, мягкую и надломленную. Бледную, смятую и покоцанную. Она напоминает Сереже его самого и когда сточенный карандаш касается ее, прогиная мягкие полы, становится легче на немного. Но Сережа знает, что когда очередной Каро-Канн спляшет свою мазурку это закончится. А потом Сережа снова рвет на голове рыжие волосы, топает ногами, пинается ими мягкие стены, изрисованные деревянными королевами и слонами. В груди, стянутой ремешками смирительной рубашки, ужасно жжет. Жжет, как будто возле него держат огромную печку, пуская ее выхлопы прямо в голубые глаза. Но только сам он понимает, что в груди жгут четыре буквы одного имени. Жжению из четырех букв не нужно объяснять почему, что и как. Не нужно собирать остатки букв во рту в полноценные слова. Не нужно просить подержать за руку, когда пернатый снова нависает у уха темными ночами и скрипящим голосом пытается снова подчинить себе. Тогда Сережа не может ничего сделать, только смаргивать с ресниц слезы злости и вжимается в себя, хватая непослушными руками свои ноги.        Так идут дни, недели, месяцы. А Сережа все пытается уживаться с ужасами, кривым грифелем вырисовывая очередной дебют на бумажках. И все кажется черно-белым, даже когда сквозь отросшие рыжие волосы, кто-то смотрит на него так, что в горле начинает сушить. А слевой стороны жжет так, что от гари щиплет в глазах. —Сережа… Четыре буквы выжигаются адским пламенем.