Любовь и корнеплоды

      Саша никогда не любил безоблачную погоду.       Да, можно было посмеяться и сказать, что вот, мол, стереотипы подтверждаются, но он действительно не понимал, почему большинство так ее боготворит.       Да, совсем уж темные грозовые облака могли пугать, а однообразные белые, что довольно часто затягивали его город, были не слишком интересными — хотя, признаться, его как-то успокаивали и нравились больше ясного неба. Больше всего ему нравились нежные перистые и слоистые облака, не закрывавшие свет полностью, но украшавшие своим невесомым присутствием небосвод и служа холстом для поистине невообразимых красок на закате и рассвете. Массивные кучевые облака нравились ему тоже — казались мягкими и приятными, и внутри все еще говорил тот самый восторженный ребенок, желавший облака эти потрогать и покувыркаться на его поверхности, будто на перине.       Теперь он вырос, и знал, что так нельзя, даже летал сквозь них на самолетах — но все равно чувствовал эту их несуществующую мягкость на кончиках пальцев, смотря на их белые скопления, стоя иногда перед заливом и ловя последние за день лучи солнца.       Но сейчас не было ни залива, ни облаков, и лучи солнца последними за день, к сожалению, не были; стоял полдень, припекало, как в последний раз, и даже широкополая шляпа и совсем легкая футболка на несколько размеров больше не помогали. Жарко было даже в тени; как будто тепло было уже не вне, а шло откуда-то изнутри его тела, накопившись за эту, казалось, целую вечность работы под солнцем.       — Саш, ты меня вроде помочь звал, а не в рабство. Нельзя просто проработать четыре минуты, а потом встать и просто наблюдать за небом, скинув все на меня, — раздалось откуда-то сбоку, и Романов, всегда старавшийся стремиться ввысь, а не падать на дно, все же опустил голову от небесных просторов на своего друга. — Чего смотришь? Давай копай дальше.       — Да, прости, — поправил съехавшую на лоб соломенную шляпу Петербург, подходя к следующему кусту и изо всех сил вонзил лопату совсем рядом с ним.       В ответ на это действие из-под земли раздался тихий хруст пронзенной картофелины.       — Ну не так же близко!.. — не успел остановить его Уралов, приземляя руку на лоб в жесте лучше-б-я-этого-не-видел. — Я же говорил: хотя бы сантиметров на пятнадцать от него. Как можно этого не знать?       — Веришь или нет, эта информация мне еще не пригождалась! — прикрикнул в ответ Александр, вынимая лопату, а затем вставляя ее в землю уже подальше.       — Белоручка, — фыркнул раздраженно, но без злобы Екатеринбург.       — Чернь, — отразил устало выпад северная столица, наклоняя лопату и приподнимая над землей небольшой кустик и землю, что была под ним.       Пока он удерживал лопату в таком положении, Костя, наклонившись, прореживал пальцами землю, совершенно не стесняясь пачкаться, и выуживал оттуда картофелины, до этого от их глаз сокрытые. Нашел он и ту, распополамленную Сашиным отсутствием опыта; она отправилась к остальным по обоюдному решению о том, что судьбу таких вещей должен решать хозяин участка.       Когда на разрыхленном и поднятом лопатой куске земли уже точно ничего не осталось, Романов, уже наученный пару кустов назад, что это еще не все, копнул пару раз со всех сторон и подальше на предмет картофелин, которые могли отбиться от общей “стаи”, и, действительно, было найдено еще две довольно крупных, которые были отправлены в ведро к своим братьям и сестрам.       Футболка, выданная взамен чистой и приличной городской одежды, на спине и в районе подмышек была уже совсем мокрая и неприятно липла к телу; по лбу из-под соломенной шляпы пот катился почти что градом, и хотелось лечь куда-нибудь в тенек, достать из морозильника лед и просто погрызть.       Но это оставалось лишь в их мечтах, потому что грядка была не одна, и они перешли к следующему кусту. Едва Петербург, уже по всем правилам, копнул и поднял его с землей, в его кармане зазвонил телефон.       — Надеюсь, это нижайшая мне благодарность от Министерства сельского хозяйства за проявленный трудовой героизм, — теперь удерживая лопату, которой он, кажется, копнул слишком глубоко, одной рукой, Александр достал его из кармана, благо, что руки были чистые, и ответил, сразу ставя на громкую связь. — Тебе отвратительно, просто чертовски повезло, что на этих выходных у тебя собрание с приехавшими к тебе китайцами.       — И тебе “Нихао”, мой дорогой, — раздался из трубки бодрый голос.       — “Добрай раніцы”, — выкрикнул подбиравший картошку Уралов.       — В смысле? — не понял столица.       — Достигаем духовного родства с братьями нашими, белорусами, Михаил Юрьевич, — туманно сказал Константин, не подумав, перекладывая свой вес на руку, которая опиралась на место, где была приподнята земля.       Если лопату с землей Петербург одной рукой держал вполне смело, то вот удержать еще и своего друга не смог; она выскользнула из его рук, быстро выпрямляясь и поддаваясь весу земли и Костиной руки на ней. Уралов в этот момент все еще был совсем у земли, а потому деревянный стержень лопаты угодил ему в аккурат в лоб.       — Саша, черт тебя дери, ты даже лопату удержать не можешь? — громко и болезненно вскрикнул Костя, садясь на землю рядом, шипя и потирая лоб.       — Уж извини, но ты сам на нее оперся, — угрюмо ответил Романов. — В общем, я же позвал на выходные Костю, раз ты занят, помнишь?       — Помню, — уже с искренним интересом сказал Московский на том конце провода. — Но я ничего не знал о том, что Вы собираетесь поднимать отечественные показатели экспорта корнеплодов.       — А мы и не собирались. В такую жару нужно дома сидеть или в офисе с кондиционером. Или в галерее картинной; они поддерживают там оптимальную температуру для того, чтобы краска на исторических полотнах… Впрочем, неважно, мы туда все равно не дошли, — как бы Романов не любил поговорить о том, что любит, говорить было тяжело, и сухое горло начинало першить. — Если сказать совсем коротко, мы были обмануты…

***

      Ранним утром выходного машин даже в таком огромном мегаполисе, как Санкт-Петербург, было немного, но мчало такси, уже успевшее сегодня проехать от Казанского собора до аэропорта и теперь направлявшееся обратно. В данный момент оно ехало по Московскому проспекту — что было иронично, учитывая, что приехал сегодня совсем не тот, кто носил такую фамилию.       В любом случае, это было неважно — его сегодняшний гость согласился сходить с ним туда, куда не соглашался Москва.       — … И там выставка сейчас. Портреты времен дворцовых переворотов, — воодушевленно говорил Петербург, активно жестикулируя и, увидев обреченное выражение на лице своего друга, поспешил успокоить. — Нет, не те, которые тебе не нравятся, другие; не парадные и официальные, а живые, полные эмоций и отражающие личность, а не просто статус.       — Хорошо, — кивнул Константин, убирая со своего лица недовольство. — А то я, если честно, до сих пор не слишком понимаю те, которые выглядят одинаково.       — И те, и другие имеют большое значение и ценность, но я могу понять, почему вторые кажутся тебе скучными, — признал Романов. — Их позы там, действительно, совершенно не выражают…       Чего там не выражают позы императорской семьи на картинах, узнать было не суждено, — зазвонил Сашин телефон, и тот нахмурился, доставая его. Миша на этих выходных был занят и даже приехать не смог, Костя был здесь, с ним, на соседнем сидении такси, а кто еще мог звонить ему на личный в семь утра, в субботу, идей у него не было.       — Ты ждешь звонка? — озадаченный тем же вопросом, спросил Уралов.       — Нет, — коротко ответил Саша еще более озадаченно, показывая имя звонившего другу:

Входящий вызов:

Святогор Рюрикович

      Не мешкая, Петербург снял трубку, здороваясь:       — Доброе утро, Святогор Рюрикович, чем обязан столь раннему…       — Саш, приезжай, как можно скорее. Мне помощь нужна, — оборвал его Новгород.       Он никогда не звонил так рано, и редко прерывал говорящего; еще более редко Волхов просил кого-то о помощи.       В Саше начало разгораться беспокойство.       — Что-то случилось? — встревоженно спросил Романов, напряженно глядя на ничего не понимающий Екатеринбург.       — Я не справляюсь один, тебе нужно приехать, — говорил он быстро, но грустно и обреченно, будто не верил в согласие. — Это довольно срочно, и без тебя я не справлюсь.       — Когда? Не переживайте, я приеду и разберу все деловые вопросы за Вас, меня они должны послушать. В понедельник я могу… — начал уже думать о том, какие встречи можно отменить и делегировать, Александр, но вновь был прерван.       — Это не работа, и нужно сегодня. Жду, — быстро сказал, ничего не объясняя, мужчина на том конце, и повесил трубку.       Петербург сидел, замерев с телефоном в ладони, напуганно и непонимающе смотря на Уралова.       — Что там стряслось? — спросил тот, не слышавший их разговора.       — Я не знаю, но… — растерянно проговорил Романов, снова набирая номер, но получая теперь в ответ лишь длинные гудки. — Он сказал, что ему нужна срочная помощь.       — Работа? Здоровье? Опасность? — начал перебирать в голове варианты Екатеринбург.       — Не знаю! — отбросил на сиденье телефон Александр. — Может, конечно, это ничего серьезного, но он почти никогда не просит о помощи! Представляешь, что должно было случиться, чтобы он позвонил?       — Ты же говорил, он звонит тебе регулярно. Про здоровье спрашивает, да на дачу зовет.       — Да, но сейчас же точно что-то случилось, — ответил Петербург, а затем виновато посмотрел на Уралова. — Прости, пожалуйста, но, кажется, сорвался ты сюда зря; мне придется уехать.       — Раз дело серьезное, я еду с тобой, шутишь, что ли? — серьезно сказал Екатеринбург. — Если даже Святогор Рюрикович не справляется, мне кажется, нужна любая доступная помощь, а я и так выходные освободил и все равно здесь.       Романов посмотрел на него благодарно, а затем, набирая в телефоне “Билеты на Ласточку Санкт-Петербург —> Великий Новгород”, сказал таксисту:       — Вези к Московскому вокзалу.

***

      — И, когда вы приехали, оказалось?.. — уже совсем веселым голосом от понимания сложившейся ситуации попросил продолжения столица.       — Он просто отвез нас на свою дачу, выдал лопаты и сказал копать ему картошку! — возмущенно воскликнул Александр, и где-то в Москве, в коридоре офисного здания, раздался неконтролируемый приступ истерического смеха. — Вообще не смешно, Миш! Я всю неделю пахал, как проклятый, думал, хоть на выходных спокойно пройдусь, а тут!..       — Господи, как же я люблю свою работу! — сквозь смех проговорил столица. — Бог отвел от меня эту судьбу! Видишь, Костя, а ты не веришь; и один из нас сейчас у себя в городе под кондиционером, а второму в лоб на чужом огороде прилетела лопата.       — Не можешь сказать ничего сочувствующего — иди и работай свою любимую работу дальше, — не оценил юмора Петербург, видя по лицу Уралова, допивавшего спасительную принесенную им из дома воду, что тот тоже не слишком в восторге от столичных шуток.       — Самое вам там место, особенно — Косте. Ладно уж, давайте, поднимайте отечественное хозяйство, хорошего вам дня, — все еще посмеиваясь, начал прощаться Москва.       — Давайте, поднимайте свой столичный зад и сделайте так, чтобы хоть где-то, кроме Москвы, были нормальные дороги, а не грунтовка, чтобы до этого хозяйства доезжать, — вдогонку сказал Екатеринбург.       — Город бесов не спрашивали, — отмахнулся Михаил, отключаясь.       От долгого пребывания на табуретке рядом с ними на громкой связи и под палящим солнцем, телефон издал странный звук, и выключился.       — Даже техника не работает, а мы работаем, — подобрал его как ни в чем не бывало Романов, морщась от ощущения того, насколько раскалилось стекло, и унося его на веранду, в тень.       — Я не понимаю, как ты вообще с ним общаешься на постоянной основе? — подобрав атаковавшую его не так давно лопату, Уралов двинулся к их следующей жертве, вкладывая всю свою злость на избитые шутки Московского в пронзание земли ее штыком.       — Что ты имеешь в виду? — недоуменно спросил Петербург, прикидывая, как подойти к картошке так, чтобы точно ее не сломать.       — Его эти постоянные дебильные шутки, издевательства, никакого сочувствия, ни одной мысли о других, — перечислил Костя события звонка, откидывая комья земли. — И это все буквально за пять минут разговора.       – Как будто твой ненаглядный сильно лучше, — фыркнул Саша, откидывая волосы со лба. — Миша хотя бы не покрыл нас трехэтажным матом просто потому, что мы существуем. Почему дебильные, как ты выразился, шутки от Челябинска, тебе такими же не кажутся, расскажи, а?       Пока Костя, изнемогая от жары и негодования, собирался с мыслями, Романов наклонился за одной из только выкопанных им картошек:       — Вспомнишь солнце, вот и лучик, — съязвил Романов, брезгливо держа корнеплод кончиками пальцев. – Такой же черный и неопрятный.       Клубень действительно на удивление неуловимо напоминал Татищева: то ли позой, похожей на его сутулую спину, то ли необычными глазками, расположенными близко к другу и словно имеющими черные круги вокруг.       Размахнувшись как следует, Костя молча выкопал свою следующую партию, и, быстро просканировав ее взглядом, взял в руки жёлтую и крупную, немного поврежденную с одной из сторон лопатой, а оттого будто еще более яркую       – Я вот тоже твоего суженого нашел, — вскричал тот, победно потрясая картошкой. – Такой же белобрысый; и смотри, какой большой вырос, все питание, предназначенное и для соседей, себе забрал! Никого не напоминает?       Рассвирепев окончательно, Петербург воскликнул:       — Что же, если не можешь разобраться с настоящим Челябинском, держи картофельную версию. Будет, чему согревать тебя длинными однообразными ночами.       На удивление, Костя смог одной рукой поймать прилетевший в него корнеплод — возможно, дело было в том, что Саша был не лучшим спортсменом и кинул очень слабо. Подбросив его жёлтый трофей пару раз в руке, он прицелился и вскрикнул:       — Что же, если твой ненаглядный Мишенька не может даже на выходных уделить тебе время, тоже можешь заменить, знаешь ли. Как заменил его на этих выходных мной, едва остался один, — разгорелся таким же настроением Екатеринбург. — Раз тебе вообще все равно, кто будет его подменять, вот, лови!       Петербург, не готовый к ответному броску, не поймал: клубень пролетел у него высоко над головой, и пришлось пробежаться, чтобы его взять в руки, в этот раз хорошо обхватив ладонью. Встав друг напротив друга, с картофелем в руках, они приготовились нанести ответный удар. Однако вдруг раздался крик:       — Чтоб я ещё раз вам что-то самим поручил сделать!       Возникнув из дома, где он, по всей видимости, мариновал шашлык на ужин, Святогор Рюрикович пришел как раз вовремя, чтобы спасти урожай картофеля от участи бросательных снарядов в руках у разбушевавшейся молодежи.       — Что вы тут устроили? Почему лопаты на земле валяются, и вы орете, словно мартовские коты?       — Он первый начал! — вернувшись в детство наябедничал Саша.       — Врешь, — присоединился к нему Костя. — Он первый мою картошку бросил!       — И что же было такого особенного в этой твоей картошке? Та, что ты в руке держишь? — осведомился Новгород, вытирая руки о фартук.       Костя молча и бережно протянул Святогору свой драгоценный клубень. Тот достал из кармана очки, водрузил их себе на нос и начал вертеть овощ в руках.       — Ну не знаю, не знаю. Так себе картошка, с тонкой кожей да грязная. Но на то, чтобы запечь, пойдет, — выдал свой вердикт Новгород, возвращая Екатеринбургу его корнеплод.       — Ха, а я говорил, что моя лучше и больше, — по ребячески воскликнул Петербург, подавая Святогору Рюриковичу, словно хвастаясь, свой клубень.       — Чем же она лучше? Тем, что особенная и жёлтая? Да тот из вас, балбесов, кто ее выкапывал, повредил лопатой, я же говорил аккуратнее выкапывать. Вся теперь израненная… Такому место только в компостной яме, — парировал Новгород, примериваясь, чтобы выкинуть ее к остальным отбросам.       — Нет! — вскричал Саша, быстрым движением вырывая из рук Волхова картошку. — Она особенная! И я ее люблю!       — В дом вам обоим пора, на солнце перегрелись, — проворчал Святогор, разворачиваясь, чтобы вернуться к шашлыку. — К картошке привязались.       Сделав пару шагов, он обернулся и сказал:       — Я считаю, что и ты, и ты, могли бы найти ‘картошку’ и получше. Но какое мое дело…       Как только Новгород скрылся за дверью, обеспокоенный Саша, забыв все обиды, повернулся к Косте:       — Как ты думаешь, он же даже не подозревает о нас с Мишей?...       — Прекрати везде видеть своего ненаглядного. Ничего он не имел ввиду; давай, картошка сама не выкопается, — беззлобно проворчал Костя, снова беря лопату в руки. — И — я был прав, твоя картошка нежизнеспособна.       — Это твоя нежизнеспособна, — буркнул Александр, тоже возвращаясь к работе.

***

      — Ладно, Святогор Рюрикович, я готов Вам все простить, — с набитым ртом проговорил Екатеринбург. — Таких вкусных я не ел целую вечность.       — То-то же, — по-отечески широко улыбнулся ему Новгород, сам подтягивая к себе тарелку , на которой лежали полные мяса шампуры. — Вам, мальчишки, просто надо почаще ко мне приезжать; теперь я и тебя буду звать, Костенька, раз ты тут, оказывается, иногда бываешь.       — Я бы с радостью, Святогор Рюрикович, только мне ужас, сколько лететь. Мы и с Сашей-то раза два в год видимся вне собраний, — попытался вежливо отклонить приглашение Уралов, выдавливая на свою тарелку майонез.       — Да ладно тебе, заезжай хоть иногда. Не каждый же раз мне такими методами Сашеньку сюда…       Очень громкая трель телефона пронзила воздух вокруг них, и Александр с Константином поморщились; Новгород же, как ни в чем не бывало, видимо, выкрутивший громкость на максимум, чтобы слышать его с любой точки участка, ответил на вызов и начал сам, не дожидаясь, пока собеседник начнет говорить:       — Ну здравствуй, ключик наш ненаглядный. Что, снова упиваешься одиночеством посреди своего пшеничного поля?       — А сам-то что? Куковал, небось, с картошкой своей весь день, — фыркнул Смоленск, и из-за громкости телефона его было слышно даже без громкой связи.       — А вот и нет! Видишь ли, моя молодежь получше твоей будет, — похвастался Волхов. — Мальчики, поздоровайтесь!       — Здравствуйте, Алексей Рюрикович, — послушно и почти хором сказали Екатеринбург и Петербург.       Сперва на том конце провода было только молчание, а затем — наполненный нескрываемой завистью голос города центральной России:       — У тебя там ужин или собрание округов? Как ты их вообще к себе затащил?       — Хитрость, дружище, и мудрость, — протянул довольно Великий Новгород.— Вот поживешь с мое, и…       — Я младше всего на четыре года, это ничто, Волхов, выкладывай! — нетерпеливо потребовал Алексей. — У меня тоже есть, где припахать, да и не приезжает он ко мне больше, так что давай свой способ сюда.       — Правильно, — поддержал этот порыв, что неожиданно, Уралов. — Пусть тоже побатрачит, может, успокоится.       — Может, все-таки, не надо? — неуверенно подал голос Романов. — Он работает столько, что…       — НАДО! — воскликнули хором Екатеринбург, Новгород и Смоленск, и ему не оставалось ничего, кроме как позволить им начать бурный обмен историями о том, где, когда и сколько им Московский недодал и насолил.

***

      — Костян, помнишь, я говорил, что ты — мой лучший друг, даже если ебнешься в конец? — спросил хрипло Татищев, заходя на кухню и находя на подоконнике доселе не присутствовавший там никогда объект.       — Допустим, — ответил Уралов из коридора, снимая уличную обувь. — Только не говори, что не сможешь последить за квартирой и округом; я уже не могу позвать никого другого, а не будет меня целую неделю.       — Да не, с этим все путем, просто… — издал странный смешок Челябинск. — Ты давно в садоводы заделался? Что мне с этим поганцем делать? А если эта хрень меня своими усами ночью придушит?       Встав за ним, Екатеринбург заглянул за его плечо и проследил взгляд, находя то, на что он смотрит; как оказалось, предметом удивления стала одиноко висевшая в пакете картофелина, уже начавшая выбираться из него своими усами и выглядевшая довольно загадочно.       — А, это, — неоднозначно протянул Костя. — Так надо.       — Ты б хоть покрупнее и покрасивее какую-нибудь проращивал, а? Эта выглядит, как будто уже и не жилец, оно тебе зачем? — раскритиковал выбор Уралова Татищев.       — Она нужна мне именно такой, какая она есть, — еще более неоднозначно протянул Екатеринбург, посмотрев, почему-то, совсем не на картофелину в пакете, и, быстро откланявшись, покинул квартиру.       Челябинск же еще на пару секунд задержал взгляд на овоще, скептически оглядывая его снова и пытаясь понять, что же в нем такого уникального.       — Да вроде картошка, как картошка. Мелкая только, кривая какая-то и черная; ну у Костяна и вкус… — поморщился он и пошел куда-то вглубь квартиры, на диван, спать.

***

      — Никаких больше Ласточек, только Сапсаны, — твердо заявил столица, закрывая за собой дверь в Сашину квартиру и потягивая затекшую спину. — Ну это же кошмар!       — Кошмар, кошмар, — подтвердил имевший такой же плачевный опыт проезда в указанном поезде Петербург. — Как сделали уплотнение, чтобы больше мест вместилось, и подняли спинки, так ездить стало невозможно.       — Слушай, а ты же помнишь императорский поезд? — загорелись безумной идеей глаза Московского. — Что, если…       — Миша, нет, — даже не слушая, отреагировал Александр, проходя к окну спальни и открывая его, чтобы впустить свежий вечерний воздух.       — Ты даже не знаешь, что я хотел предложить, — раздалось за ним нарочито-обиженное.       Закатив глаза, на то, как, несмотря на тон, его обняли сзади за талию, Романов, тяжело вздохнув, положил ладонь на замок из Мишиных рук на своем животе и проворчал:       — Что, если ты купишь нам личный Сапсан, чтобы проблем с билетами и отменой поездов больше не было?       — Ладно значит, ты знаешь, о чем я думал, — Москва положил на его плечо свой подбородок и оставил на ухе быстрый поцелуй. — Но это не такая уж и плохая идея.       — Закончи лучше уже высокоскоростную магистраль, трудоголик несчастный, и будешь побыстрее, чтобы нам обоим этот процесс сделать более приятным… — почти промурлыкал Саша, расслабляясь.       — Вот, значит, как, — в тягучем голосе Михаила сквозила улыбка. — Значит, ты хочешь, чтобы я был побыстрее?       В ответ на это Саша игриво улыбнулся и выскользнул из кольца его рук. Пирожные, купленные на ужин, не могли оставаться вне холодильника надолго. Подхватив продукты, до этого сиротливо лежащие на полу, он направился в сторону кухни. Миша, предвкушающий в кои-то веки приятный вечер, наполненный самыми различными земными удовольствиями, последовал за ним. Кухня, как и всегда выглядит чисто и опрятно, однако, в дополнение к обычным цветам, украшающим подоконник, добавился странно смотрящийся пакет, почему-то имеющий на себе символику ЦУМа.       Внутри него гордо лежала половина картошки, тем не менее, явно живая, проращивающая усы. Петербург, не обращая внимания на задумчиво уставившегося в пространство Москву, подошел к пакету, и взяв один из стоявших рядом пульверизаторов, принялся любовно его опрыскивать.       — Ты обзавелся новым другом, пока я был занят? — мягко произнес Михаил, обнимая Сашу за талию.       — Можно и так сказать, — загадочно ответил Петербург, казалось, не обращая внимание на руку. — Скорее, это старый, очень старый друг. Да, он немного травмирован, но я все равно его люблю и посильно пытаюсь помогать двигаться вперед.       — А у тебя прослеживается вкус, милый, — произнес Миша, и, дождавшись, пока Саша закончит с садоводством, начал мягко его направлять в сторону спальни. Даже если ему и хотелось вкусить плод любви прямо сейчас, на этом подоконнике, он не желал расстроить Петербург и раздавить этот несчастный корнеплод.