Et si tu n'existais pas

      Я шёл от Мадлен в лёгкой дымке сладкого опьянения. Сгущающиеся сумерки придавали сияющему вдали Эпиклезу отчужденный от всего вид. Матовые, тускловатые фонари вдоль дороги бросали неясный свет на вечернюю площадь.       Мы.. Мы поцеловались. Да. Это был поцелуй. Мы сплели наши руки и закрыли глаза, отдавшись всепоглощающей волне нежности и тепла. Но это не был поцелуй в привычном смысле слова — то, что мы сделали — это поцелуй двух душ, а вовсе не плоти. Хотя, обесценнить роль плоти было бы неправильно. Я был рад, очень рад, когда наконец-то её красные, как вино, губы были неумело и послушно отданы моим, когда косточки её сухих рук покорно ложились под мои пальцы и губы..       Но, все же, мне было немного не по себе. Я всегда считал, что до восемнадцати лет нельзя целоваться с девушками, а плотские утехи до свадьбы я до сих пор считаю ужасным и мерзким.       Вдруг в моём мягком и зыбком мозгу появилась мысль, что я хочу быть её мужем..       "Вот только твои любимые Фатуи тебе не дадут"— разбил я эти иллюзии о скалу действительности. Я не имел привычки питать иллюзий. Я жил правдой. Но сейчас она казалась мне самым мелочным и незначительным. Хотелось никогда не отпускать её — прекрасную и стройную, как лань, самую душевную и самую родную девушку из всех.       Хотя бы сегодня, хотя бы в один вечер я дал волю своему напряжению — мне стало невмоготу от всей этой действительности, которая все время пыталась бить мне под рёбра. Меня душило невозможное желание освободиться от оков Дома. От кандалов, которыми я был наделён с детства.       Впервые во мне проснулся старый, добрый эгоизм.        Было действительно невыносимо. Я приметил маленький кабак по дороге и сел за стол: — Двойной кальвадос.       Двойной кальвадос.. Волшебная пилюля от усталости, морали и всего, что медленно убивает. В тёмных сумерках окна где-то вдали поблёскивал большой маячок света, обитель всего того будничного, суетного и сумасшедшего — гордый, пышный, ждущий меня Кур-де-Фонтейн.       Яблочная водка горячо лилась крепким духом по моему пищеводу, обжигая его. Разум слегка притупился, как и мои мысли. Отпустило.       Наконец-то отпустило. Вернулся домой я в восемь вечера. Единственное, о чем я думал, ковыляя до дома — Мадлен Мелье.       Мадлен курила "Парламент" на кухне в окружении тёплого света лампы, кружки кофе и сирени за окном.       Она припала в его объятия. Доверилась и позволила себе хоть на секунду почувствовать себя счастливой, не одинокой и слабой, любимой кем-то, женщиной.       Мелье все еще помнит это горячее тепло, что разлилось по бурлящим венам, пронизывающее нежное ощущение нужности, родной ласки и заботы..       Но в душе скребли острые когти. Её раздирало, в грудной клетке ей стало слишком душно и тесно, она вспухала от щемящей боли где-то внутри.       Он ведь тоже один из них? Из тех, кому нужна лишь проститутка, минутная романтика и быстрое утоление жажды. Он ведь тоже кинет её, как кинули другие — она уверена.       Это тепло не продлится слишком долго. На что она рассчитывает? На что надеется? Если её бросали столько раз — почему сейчас не бросят? И вновь она стала лишь куклой, шлюхой на час, эскортницей — не более. Мадлен знает это. Или думает, что знает.       Она рассеянно улыбнулась и потушила окурок о чашку кофе. И ей стало так мерзко и гадко от самой себя, что кофе ушёл в раковину и уступил место коньяку. — Salut!— кинула она в пустоту кафеля.       После огненного жара и тумана в мозгу от тридцатилетнего коньяка, ей вдруг захотелось плакать. Навзрыд.        Но единственное, что удалось выдавить, это тихая струйка из воспалённых глаз.