Бартлби, Гость

— Бартлби, — сказал я самым любезным тоном, на какой был способен в столь напряжённый момент, — пойдёмте ко мне – не в офис, а домой, и поживите у меня, пока мы не найдём для вас что-нибудь подходящее. Ну, пойдёмте же, прямо сейчас. — Я... — он замолчал, переминаясь с ноги на ногу на ступеньках, — предпочту согласиться. Признаюсь, я был не в восторге от этого заявления. Однако я сделал своё предложение и не стал от него отказываться. Бартлби плёлся сзади, по правое плечо от меня: иногда почти шагал в ногу, а иногда замирал, уставившись на что-то, видимое ему одному. «Бартлби. Бартлби, нам нужно идти.» — говорил я ему каждый раз, когда он останавливался, и каждый раз он, казалось, не слышал меня. Тогда я тут же протягивал руку, чтобы схватить его за запястье и повести за собой, но он приходил в себя за миг до того, как моя рука касалась его, и легко уходил из зоны моей досягаемости так, будто вообще не останавливался. Мы пришли ко мне, когда солнце уже начало садиться, и впервые Бартлби увидел мой дом в апельсиновых лучах заката. Он шёл за мной по пятам до самой двери, снова погружённый в какие-то свои мысли, но остановился всего в нескольких шагах от меня. — Располагайтесь, Бартлби, — сказал я ему, мысленно поздравляя себя с тем, что завёл его так далеко. — Но я бы предпочёл, чтобы вы прошли немного вперёд, еже я смог закрыть за вами дверь. — Я поймал себя на том, что впервые за долгое время так легко использую слово Бартлби, «предпочитать». Я смог привести его домой. Я попросил его, и он выполнил мою просьбу. Но Бартлби не ответил, и моя эйфория быстро улетучилась. Он стоял неподвижно, не сводя глаз, как мне показалось, с квадрата солнечного света, падавшего из окна в противоположном конце комнаты. — Почему бы вам не пойти и не постоять у окна, как вы делали в офисе? — предложил я. — Спасибо, мне и здесь хорошо. Я хотел возразить, но тут же отказался от этой затеи. Таков был Бартлби – мои слова не дойдут до него, пока он сам этого не захочет. После нескольких минут созерцания, в течение которых угасающий квадрат света скользнул по полу до его ног, мне удалось проскочить мимо него и захлопнуть дверь. — Садитесь, где хотите. Спать можете вон там, — я указал слева от себя, — и есть всё, что захотите, из кладовой. Если будете уходить, возьмите ключ подле двери и заприте её за собой. Вы меня поняли? Бартлби изобразил, как я надеялся, лёгкий кивок, а не случайное движение подбородком. Пока я готовил ужин и занимался своими делами, мои мысли были заняты моим гостем, стоящим в дверях. Я не знал, что бы я делал, если бы обнаружил его там утром. Пропустил бы он меня? Позволил бы он войти моей уборщице? Превратил ли я неудобного, но безвредного призрака из своего офиса в постоянный, несдвигаемый барьер в своём доме? Вопросы постоянно всплывали в моей голове. Хотя у меня, конечно, было время, поскольку я редко возвращался домой раньше позднего вечера. Я отогнал эти мысли, задул свечу и лёг спать в надежде, что Бартлби не будет преследовать меня во сне. * Утро избавило меня от некоторых тревог. Бартлби, по-видимому, выспался и теперь стоял у моего окна, глядя на улицу. Я съездил на работу, сделал свои дела и вернулся домой. Если за это время он уходил, то безошибочно вернулся на своё место у окна. Его фигура стояла там, в свете газовой лампы, и смотрела. Я не был уверен, стоит ли мне беспокоиться о его поведении. Живя в моём офисе, Бартлби доказал, что вполне способен сам о себе позаботиться – по крайней мере, в том, что касается питания и гигиены, подобающих писцу в юридической конторе. И всё же я надеялся (похоже, зря), что причиной его апатии действительно было что-то, связанное с работой; что, если перенести его из офиса в дом, какие бы чары на него ни действовали, рассеются, и он улыбнётся мне, пожмёт руку и, бурно поблагодарив, уйдёт туда, откуда пришел, и больше не появится в моих покоях. * Я начал подозревать, что Бартлби не ел в тот воскресный вечер. Утром я вышел из дома, чтобы сходить в церковь, а вечером отправился в гости к знакомому из другого города, но большую часть воскресенья я провел, сидя в удобном кресле недалеко от его окна. Всё это время он не двигался с места. Казалось, он даже не дышал. Когда подошло время ужина, я взял дело в свои руки: — Бартлби, не разделите ли вы трапезу со мной? Я был бы очень рад, если бы вы согласились поужинать сегодня вместе. Не глядя на меня, он ответил: «Я бы предпочёл этого не делать». Знакомая фраза застала меня врасплох, но я взял себя в руки и сказал: «Ладно, Бартлби. Я поужинаю сейчас, а вы поешьте, когда будете готовы». С этими словами я ушёл. Я думал, что позволяю ему заботиться о себе, но мысль о том, что он умирает с голоду под моим окном, напрягала меня. «Не проблема, — подумал я про себя, — я возьму то, что может долго стоять на открытом воздухе, и оставлю в паре шагов от окна, чтобы он мог поесть сам, если захочет». Так я и сделал: нарезал немного сыра и хлеба, положил их на тарелку вместе с яблоком и поставил на стол рядом с Бартлби на расстоянии вытянутой руки. «Бартлби, — сказал я, — это для вас. Можете есть, когда захотите». Он продолжил созерцать происходящее за окном, освещённым мерцающим газовым фонарем, а я, довольный тем, что проявил должную осмотрительность, пошёл спать. * Утром, перед тем как отправиться в офис, я взглянул на тарелку с едой. Она была нетронута, а Бартлби снова стоял у окна, продолжая своё бесконечное бдение. Значит, неудача. Если он предпочитал не есть (снова это его слово, «предпочитать»), я не мог и не стал бы его заставлять. Тем не менее, я чувствовал, что должен попробовать ещё раз, и потому сказал: «Бартлби, хотя все продукты и весь этот дом в вашем распоряжении, еда на столе – специально для вас». С этими словами я вышел за дверь и отправился на работу. Пожалуй, пришло время рассказать немного о моей работе. В целом всё было так, как я описывал ранее, но с некоторыми заметными изменениями. Я переехал в другой офис, и первые несколько дней боролся с привычкой сворачивать на дороге, ведущей к старому зданию. Индюк и Кусачки продолжали свои выступления, сменяя свои вежливость и вспыльчивость. Имбирному Прянику исполнилось тринадцать, и во время ужина я подарил ему небольшую премию на день рождения, которую он, я полагаю, потратил на конфеты. Моя работа продолжала становиться всё напряжённее, требуя двух новых переписчиков. В этих двоих – они были братьями – не было ничего особенного, если не считать того факта, что их было почти невозможно разлучить: если один отправлялся на почту, другой обязательно сопровождал его. То же происходило, когда один из них проверял бумаги, или собирался куда-нибудь поужинать, или уходил вечером. С этой особенностью было легко смириться: их энтузиазм выполнять любую задачу в двойном размере приятно контрастировал с упрямым бездействием Бартлби. Однако, мне кажется, нам всем странным образом не хватало его присутствия. Не желая отделять братьев от моего рабочего пространства, как это было с Бартлби, я поставил их столы так, чтобы все четверо моих писцов могли видеть друг друга и, при желании, общаться. Уголок Бартлби, как мне уже казалось, располагавшийся рядом с моим кабинетом, где у меня снова было окно с видом на тёмную кирпичную кладку, оставался пустым. За неимением другого места для хранения, его сложенная ширма стояла там. В те первые несколько дней я часто заходил в свой кабинет с криком «Бартлби!» на языке, но обнаруживал, что его там нет. Необъяснимо, но, хотя теперь он постоянно присутствовал в моём доме, я заметил, что начинаю скучать по нему. В тот вечер я разбирал срочные документы и задержался допоздна, а когда вернулся домой, обнаружил Бартлби на своём привычном месте. Моя грусть прервалась, когда я увидел, что яблока на тарелке больше нет. Я присмотрелся повнимательнее: все ломтики сыра, кроме двух, тоже исчезли. Этот успех положил начало тому, что временами казалось мне сложной головоломкой. Я понял, что Бартлби ест, но продукты, которые он переносит, были для меня загадкой. Он съедал одно яблоко, но если я оставлял два или больше, то они оставались нетронутыми. Сыр пользовался неизменным успехом, не считая того, что, когда я возвращался домой, на тарелке всегда оставалось два кусочка. Консервы были признаны неудачными – сначала я подумал, что это просто из-за того, что я оставил ему закрытую банку, но он не стал есть их или намазывать на хлеб и из открытой. И мне потребовался почти месяц, чтобы понять это, но он не ел вообще, если я не говорил ему, что еда на столе специально для него. Каждый раз, когда я готовил что-то, что он ел, был грандиозной победой, и каждый раз, когда я приходил домой и обнаруживал еду нетронутой, был сокрушительным поражением. Я быстро к этому привык. Вскоре выяснение предпочтений Бартлби стало обыденной частью моего рабочего дня, не страннее запирания моего офиса по вечерам. То, что он не съедал, становилось частью моего собственного ужина, и я стал просто подавать ему всё подряд, в дополнение к тому, что я знал, он ел. Так я клал ему больше продуктов для ознакомления, а вечером просто съедал всё, что он оставил. * Однажды, когда до Рождества оставалась всего неделя, я, пребывая в праздничном настроении, купил наливной апельсин. Утром он был оставлен на столе вместе с, как я думал, нашим с Бартлби ужином, но вечер встретил меня необъяснимым разочарованием – апельсин так и остался несъеденным. Покончив с едой, я, после долгого раздумья, разделил его пополам и положил одну половину обратно в кожуру. Я повернулся к своему гостю: «Бартлби, эта половинка апельсина специально для вас. Я оставлю её здесь, на краю стола». Тут же я ненадолго вышел из комнаты, чтобы записать какую-то свою мысль на листке бумаги. Минуту спустя я вернулся и чуть не потерял дар речи – Бартлби, как всегда, стоял у окна словно привидение, но в руке он держал несколько долек апельсина. Я не могу объяснить то тепло, которое разлилось у меня в груди, когда я увидел, как он отломил ещё одну и съел её. Это однозначно была победа в нашем поединке воли, и ещё приятнее её делало то, что это была первая новая еда, которую Бартлби попробовал за несколько недель. Гораздо позже я понял, что не оттого я был так рад – большее удовольствие мне принесло его согласие. Я предложил ему что-то, и он принял, и разделил со мной сладость апельсина. А потом... а потом, когда от плода осталось всего две дольки, он повернулся ко мне. Истолковав его жест как приглашение подойти поближе, я приблизился. Мы стояли на расстоянии вытянутой руки, пока Бартлби – Бартлби! – не нарушил тишину: «Это для вас». — Нет, Бартлби. Это ваша половина. Я не хочу забирать её у вас. — Я бы предпочёл, — сказал он, — чтобы вы её взяли. — Ладно, Бартлби. Может, я возьму одну дольку, а вы другую? Тогда мы съедим её вместе. — Бартлби кивнул и разделил дольки. Я взял одну, он другую, и апельсиновый сок разлился кисло-сладким на моём языке. В тот вечер я понял, что совсем забыл о своём первоначальном намерении подыскать Бартлби другое жильё. * Это вошло в привычку, и постепенно мы стали проводить больше времени вместе. Однажды в воскресенье, поддавшись импульсу, я подтащил своё самое удобное кресло к окну Бартлби. Я поставил его напротив и устроился там за газетой. Это место быстро стало моим любимым – я проводил там вечера, пока не уходил спать. Я сидел и читал при свете лампы, а Бартлби смотрел в окно, темневшее над страницами моей книги или буклета, и мы были вместе в простой, уютной тишине. * Однажды утром, в начале января, я проснулся поздно и бросился к двери, едва успев приготовить еду для Бартлби и свой ужин. Должно быть, я очень спешил, потому что успел сказать ему лишь «Доброго дня, Бартлби». Когда я собрался открыть дверь, он поймал меня за руку. Позже я понял, что это был первый раз, когда мы с ним соприкоснулись (он не пожал мне руку, когда я его нанимал, и, поскольку она была в чернилах, как это часто бывает у писцов, я не был против). Я ожидал, что его руки будут таким же, как он сам – бледными, слабыми и холодными, но его хватка была горяча и уверенна. Я повернулся к нему. — Бартлби, что случилось? — Я бы хотел, чтобы вы сказали мне о еде на столе. — Бартлби, я каждое утро говорю тебе о еде на столе. Ты наверняка уже понял, что так будет всегда. — Я бы предпочёл, чтобы вы всё равно рассказали мне. Поскольку мне было нечего терять кроме своего времени – драгоценного ресурса, которым Бартлби весьма успешно пользовался (и, признаюсь, со временем я всё больше терпел эти его странные выходки) – я взял себя в руки и произнёс: — Бартлби, еда на столе специально для вас, как и всегда. Не волнуйтесь. — Я нежно сжал его руку, как если бы утешал ребёнка. — Да, но я бы предпочёл, чтобы вы напоминали мне, — сказал он и сжал мою руку в ответ, прежде чем отойти и вернуться к своему окну, как будто ничего не произошло. Не буду лгать, я бы, наверное, не поверил в то, что этот инцидент вообще произошёл, если бы теплота руки Бартлби не осталась в моей. Он отошёл от окна по собственной воле. Он попросил меня о чём-то, пусть даже о такой мелочи, и взамен подарил мне тепло в этот нескончаемый зимний холод. * Не помню, почему я начал читать Бартлби вслух. У меня не было особой привычки читать вслух дома: я занимался этим в рабочее время при проверке документов, но не для удовольствия. Но однажды утром мной овладело непреодолимое желание, и я начал читать вслух статью о каком-то новом продукте промышленной инженерии, и просто не мог остановиться. Ещё большим сюрпризом было то, что Бартлби, казалось, очень внимательно слушал. Сначала я подумал, что мне почудилось, будто он наклонился ко мне, но день ото дня он придвигался всё ближе, пока не пересёк окно и не оказался у моего кресла. — Не хотите почитать газету, когда я закончу с ней? — Я спросил его. Я не видел, чтобы он читал, но был уверен, что как писец, он умеет, и ему явно было интересно. — Нет, мне нравится, как вы читаете. — Ладно, Бартлби. Не хотели бы вы подойти, чтобы следить через моё плечо? — Нет, не сегодня. Бартлби и в самом деле подошёл, чтобы смотреть мне через плечо, но только через неделю. Похоже, иллюстрированные статьи были ему интереснее, и я забеспокоился о его зрении – возможно, он не мог разглядеть мелкий газетный шрифт. Однако он это отрицал, и продолжал опираться на спинку моего кресла во время наших чтений. Иногда он наклонялся ближе, чтобы рассмотреть что-то в деталях, и его лицо касалось моего плеча, а кончики пальцев – моего колена. Всегда мельком: он отстранялся ещё до того, как я успевал это осознать. Однажды, после того как меня продержали в офисе за полночь, я вернулся домой и сразу же заснул, сидя в своём удобном кресле. Я проснулся около четырёх часов от чувства, что на моё колено что-то давит. Было темно – лампы снаружи погасли, и комнату освещал только лунный свет – и я прищурился и различил фигуру, которая, должно быть, была Бартлби, лежавшим головой к окну на моих коленях. Он тихонько похрапывал. (Признаю, это было своего рода утешением – воочию увидеть Бартлби спящим. Временами, застывший у окна, он походил на призрака. Казалось, он всегда бодрствовал, когда я ложился спать и вставал утром, а если он и уходил куда-нибудь или спал днём, я никогда этого не видел). Я не решился бы его беспокоить, но я уже не так молод, чтобы без всяких последствий провести ночь, сидя в кресле. Я встал, стараясь как можно меньше беспокоить Бартлби, и пошёл стелить свою постель в таком умиротворении, какого я ещё никогда не испытывал. Внезапно мне захотелось снова заглянуть в комнату, которую я уже начал считать комнатой Бартлби. Должно быть, я разбудил его, потому что он больше не сидел, скрючившись, на полу, а свернулся калачиком в кресле и снова тихо похрапывал. Утром он вернулся к окну, как ни в чём не бывало. * После того дня в моей жизни произошли две перемены: во-первых, я начал сокращать свой объём работы. Я слишком долго засиживался в офисе; и я, и мои сотрудники начинали уставать, о чём кричало то, что я засыпал на ходу. Поэтому я стал проводить больше времени дома, читая с Бартлби. Вторая перемена мало от меня зависела, но я был не против – Бартлби, казалось, преодолел скрытый барьер, который мы воздвигли между нами. Постепенно, пока мы читали вместе, он наклонялся ко мне всё ближе, и не успел я опомниться, как он уже сидел на подлокотнике моего кресла, прижавшись плечом к моему плечу, обвив рукой мою шею и согревая мой висок своим дыханием. Сначала я был поражён – это было совсем не похоже на то, как я сидел бы с кем-либо, даже с близким другом, но в те холодные весенние месяцы мне нравилась теплота Бартлби, и я обнаружил, что не возражаю быть рядом с ним. В то же время он начал задавать вопросы о предметах наших чтений. К моему удивлению и радости, у него оказалась острая память и не менее острый язык, и он часто проводил связь с чем-то, что он наблюдал, или ссылался на статьи, которые мы читали месяцы назад. Эти разговоры часто прерывались, когда Бартлби, всего несколько мгновений назад оживлённый, погружался в молчание. В таком состоянии он снова становился тем вялым писцом, который появился в моём доме много месяцев назад, не говорившим почти ничего кроме «я бы предпочёл не». Будто у него был запас топлива, и когда оно иссякало, он погасал, как пустая лампа. Тогда он возвращался на своё место у окна и смотрел на улицу, чтобы через несколько часов или через день снова загореться и завести очередной разговор о какой-нибудь новости. * В мае он поцеловал меня. Внезапно – только мы говорили о ценах на акции, как в следующий момент он обхватил рукой мой затылок, наклонился и прижался губами к моим губам. Я почувствовал вкус яблок, а затем он отстранился, встал с кресла и направился обратно к окну. — Бартлби, — сказал я, и слова застряли у меня в горле. Он обернулся и посмотрел на меня. Его глаза были полны печали. — Мне жаль. — Нет, просто… Это было неожиданно. Мне пора, я совсем забыл, что у меня встреча с мистером Л. — Я поспешил к двери и уже почти вышел, когда вспомнил, что нужно сказать, — Бартлби, еда на столе, как всегда, специально для тебя. Признаюсь, я был весьма взволнован и, возможно, не совсем в здравом уме, потому что зашёл не в свой кабинет, где проработал уже девять месяцев, а в кабинет, где трудился вместе с Бартлби, и не осознал этого, пока мой ключ не застрял в замке. Тогда до меня дошло, что я ошибся не только зданием. Сегодня было воскресенье, и моя ложь была ещё более очевидна, чем в любой другой день недели. Так или иначе, я скрылся в своём кабинете. Окружённый юридическими справками, я понял, что ни одна из них не имеет никакого отношения к моей текущей проблеме. Бартлби не был контрактом под пересмотр или завещанием под исполнение, и я оказался застигнут врасплох. Я вспоминал поцелуй и вкус яблок на его губах – мне казалось, что я всё ещё чувствую его, хотя он, должно быть, уже исчез – и не знал, что с этим делать. На столе передо мной лежал листок бумаги. Я взял его и написал дрожащим почерком: «Бартлби, писец, поцеловал меня,», а под этим: «и я хочу, чтобы он сделал это снова». Я собрался с духом и вернулся домой, когда небо уже начало светлеть в преддверии рассвета. Я открыл дверь так тихо, как только мог, надеясь не потревожить Бартлби, и снова нашёл его спящим в моём кресле. Не снимая шляпы и пальто, я на мгновение замер, наблюдая за его поднимающейся с каждым вздохом грудью, за тонкими чертами его лица. В надежде отдохнуть хотя бы час до наступления утра, я лёг спать, оставив свою записку на столе. «Бартлби, писец, поцеловал меня, и я хочу, чтобы он сделал это снова». * Он сделал это снова. Не в то утро, потому что тогда я проснулся поздно и в спешке ушёл, но после. Много раз. * Возможно, сейчас вы задаётесь вопросом, не увидел ли я чего-то неправильного в наших отношениях. По причинам, неподдающимся объяснению, большая часть моего беспокойства была личного характера. Я был намного старше Бартлби, мне принадлежал дом, в котором он жил, я когда-то был его начальником. Я боялся – и, мне кажется, вполне обоснованно, – что это было причиной всякому чувству, которое Бартлби испытывал ко мне. Также изо всех сил я пытался найти в себе то, что ему понравилось. Когда мы поцеловались во второй раз, он показал мне, что у него это очень хорошо получается. С его ловким языком и красивым лицом у него могло бы, если бы он захотел, быть много женщин и немало мужчин. Я не мог поверить, что он сам выбрал меня. * Наше близкое знакомство было медленным и осторожным. Мне очень нравилась привычка Бартлби брать меня за руку и направлять её туда, куда ему хочется. Так, ведя мои руки и подавая пример, он показал мне, как гладить его по волосам, целовать в шею, брать за задницу. Я тоже направлял его, как мог: мы выяснили, что я не люблю поцелуи в шею, но мне очень нравилось, когда он запускал пальцы в мои волосы и тянул, и то, как он пускал небольшую дрожь по моему телу, когда пробегал кончиками пальцев по моей спине. Когда я был готов – это заняло несколько месяцев – он опустил мои руки вниз. И тут, к своему огорчению, я понял, что понятия не имею, как доставить мужчине удовольствие. Бартлби имел, и он показал мне, взяв мои руки в свои, а затем его член моей рукой. Он был тёплым и твёрдым и немного клонился вправо. Я провёл пальцем по его головке, услышал тихий, довольный выдох и отстранился: «Бартлби, я пока не готов». Он кивнул, затем поджал губы. — Я бы хотел закончить, пока ты смотришь. — Я бы хотел это увидеть, — сказал я. Я зачарованно наблюдал, как Бартлби водил пальцами вверх и вниз по своему члену, сначала медленно, затем быстрее, пока не выгнул спину, не закрыл глаза и не кончил. «Теперь ты?» спросил он после долгого молчания. Я сомневался, и Бартлби ждал, казалось, готовый просидеть так всю ночь, если я захочу. Затем медленно, не спеша, я снял с себя бельё. Вдруг мне стало страшно – что он увидит меня и отвергнет, что ему будет меня недостаточно. Всё это прошло, когда он прикоснулся ко мне губами. В ту ночь он разделил со мной постель. Его присутствие, тёплое и близкое, заполнило пустоту в моей груди, о которой я и не подозревал. * Впервые за много месяцев я проснулся раньше Бартлби. Лучи восходящего солнца пробивались сквозь занавески, окрашивая его волосы в медный цвет. Я провёл по ним пальцами, надеясь, что не разбужу его. «Мой Бартлби, — прошептал я, — О, мой Бартлби». — Я бы предпочёл, — прозвучал сонный голос, — чтобы ты не называл меня так. «Мой Бартлби». Моё сердце сжалось. — Скажи мне, почему? — Мне просто не нравится. Тебе этого мало? — Он сел лицом ко мне, и его тёмный силуэт вырисовался на фоне утреннего света. — Мало, Бартлби! — Я не ожидал от себя гнева, но не мог сдержаться. Я столько раз шёл на уступки, и меня ранило то, что он не захотел позволить мне даже эту малость. — Ты говоришь, что предпочёл бы не делать это и то. Ты мне не доверяешь? Даже после всего этого? Почему бы тебе не поступить справедливо? Бартлби тяжело вздохнул: «Я понял, что предпочитаю не поступать справедливо». С этими словами он выбрался из моей постели и вышел из моей комнаты, захлопнув за собой дверь. Его не было у окна, когда я покидал свой дом в то утро. Его не было там, когда я вернулся. Он не оставил ничего из его немногочисленных вещей, не притронулся к еде – ничего не говорило о том, что он был здесь после своего ухода. Не зная, что делать, я сел в кресло, холодное без Бартлби, и начал читать вслух в пустой комнате. * Последующие недели проходили как в тумане, и даже случайные знакомые начали замечать мою рассеянность. Я мало что рассказывал им – как я мог объяснить то, что у меня было с Бартлби? Он преследовал меня днём и ночью; воспоминания о его руках, губах и голосе приходили ко мне в неподходящее время. Слишком часто я ловил себя на том, что снова и снова перечитываю одну и ту же строчку в документе, представляя, как Бартлби стоит у моего окна. Несколько раз я звал его вместо одного из своих писцов, за что удостаивался непонимающих взглядов, а однажды утром – резкого замечания от Кусачек. Дважды мне приходилось переписывать последние страницы писем, потому что мысли путались, и вместо того, чтобы записать информацию о каком-то имущественном споре, я начинал писать свои извинения Бартлби. Я начал сомневаться, существовал ли он на самом деле. Он оставил так мало физических свидетельств своего присутствия. Его ширма всё ещё стояла у стены в моём кабинете, но теперь мне казалось, что она просто всегда там была. Мой стул по-прежнему стоял у окна, но, вероятно, я поставил его туда, чтобы смотреть на улицу и находить побольше света по вечерам. Он не оставил в моём доме даже носка. Я стоял у окна, уставившись в никуда. Каждый раз, когда я ловил себя на этом, ко мне приходили безумные мысли: не из-за этого ли Бартлби вёл себя так странно? Оплакивал ли он потерянную любовь? Ждал ли он весточки от кого-то из дорогих ему людей, с беспокойством, растущим с каждым днем, не получая ответа? Убивало ли его горе? Я пытался перестать, но неизбежно, словно она меня тянула, возвращался к пустоте за окном. * Бартлби вернулся ко мне в июльскую субботу, как раз на закате, и застал меня стоящим у окна на его месте. Он повесил шляпу и пальто – позже я заметил, что это не то пальто, в котором я видел его в последний раз – и подошёл ко мне. Я не знал, чего ожидать. Извинений? Оскорблений? Прощения? Я ждал, когда он нарушит молчание. Вместо этого он подошёл и встал рядом со мной, глядя в окно. Достаточно близко, чтобы его плечо касалось моего. Очень долго мы просто стояли. * Всё было совсем не так, как до ухода Бартлби. До его возвращения я мечтал, что мы просто вернёмся к нашей обычной жизни – будем вместе есть, разговаривать, целоваться, возможно, заниматься любовью, когда Бартлби захочет, и молчать, когда он предпочтёт стоять и смотреть в окно. Поначалу мы не решались говорить друг с другом. Всё было как раньше, когда Бартлби только появился в моём доме. Нам приходилось заново преодолевать каждый шаг, хотя теперь это давалось легче. Я уговаривал его поесть – в противном случае он забывал или отказывался; читал вслух, не ожидая прикосновений, хотя иногда он обнимал меня и прижимался так, как никогда раньше; целовал так, словно мы впервые узнавали тела друг друга, хотя иногда он хватал меня за волосы и прикусывал мою губу – именно так, как мне нравилось. В одно воскресенье, перед рассветом, почти через год после того, как Бартлби появился в моём доме, он разбудил меня поцелуем. Это было что-то новенькое, и я на мгновение испугался. Неужели он снова покидает меня? В этот раз навсегда? Но прежде, чем мои мысли успели погрузиться в отчаяние, Бартлби достал из-за спины наливной апельсин и широко улыбнулся. Мы вместе очистили и съели его, не обращая внимания на липкий сок на простынях. Язык Бартлби на моих губах был сладким и терпким, его руки обхватили мои бёдра, и медленно, давая мне достаточно времени, чтобы попросить его прекратить, он развязал шнурок на моих штанах. — Бартлби, — почему-то мне очень хотелось убедиться, — ты понимаешь, что не обязан это делать? Что ты можешь остановиться в любой момент, и я не буду держать на тебя зла? Лицо Бартлби сияло в лучах утреннего солнца. Он стянул с меня штаны и посмотрел на меня снизу вверх. — Я понял, — сказал он и провёл языком от основания до конца моего члена, — что предпочёл бы этого не делать.