Зеркало

Брайн всегда знал, что с этим зеркалом что-то не так. С тех пор, как переехал к Гилберту на Кью-стрит и получил спальню на втором этаже викторианского дома. В тот день, лишь войдя в тонущую в полумраке комнату и устало бросив сумки в угол, Брайн обратил внимание на небольшое зеркало в резном багете, висящее напротив кровати. Он задумчиво провел пальцами по старинной позолоте, а затем стер ладонью пыль со стекла, но отражение осталось слегка искаженным, словно потекшим, как забытый под дождем акварельный набросок. — Можешь перевесить ближе к окну, — сказал Гилберт, должно быть, заметив его озадаченный взгляд. — Будешь перед ним красоваться! Он улыбнулся, чуть кривя рот, отчего на левой щеке появилась продольная складка, а правая осталась гладкой. В этом был весь Гил: одна часть его всегда прятала чувства за насмешкой, а другая оставалась равнодушной. Брайн хотел последовать совету и перевесить зеркало на свет, но позади него обнаружилось неприглядное темное пятно на обоях, и от затеи пришлось отказаться. Поначалу он вздрагивал, когда, работая за столом или ложась в кровать, краем глаза замечал движение в зеркале, но вскоре привык. Порой казалось, что отражение запаздывает или, напротив, опережает его действия, предугадывая, как он взмахнет рукой, отгоняя муху, или перевернет страницу. Эта забавная иллюзия щекотала нервы, заставляя приятный холодок бежать по коже. Гил часто отсутствовал по делам, и Брайн коротал вечера один. Когда закатное солнце ненадолго заходило в его окно, врываясь красным пятном в щель между крышами соседних домов, и скользило слепящим лучом по оливковым стенам, Брайн откладывал работу, снимал очки и подходил к зеркалу, медленно расстегивая рубашку. Покрасоваться — так сказал Гил? Брайн любил свое тело: молодое, подтянутое. Он скидывал одежду и позволял теплому блику касаться плеча, крадучись ползти по ключице и замирать на темной родинке у правого соска. Брайн следовал ладонью за лучом, а потом спускался ниже, оглаживая плоский живот, и брал твердеющий член, чувствуя, как внутри разгорается огонь и дыхание становится частым и рваным, вторя быстрым движениям руки. Он упирался локтем в раму и касался лбом холодного стекла, словно хотел заглянуть внутрь него и увидеть истекающий смазкой член, но короткое зеркало обрезало тело посередине, и Брайн видел в отражении лишь разгоряченное лицо и пьяные от похоти глаза, смотрящие в упор. Ему нравилось ловить этот взгляд, ощущение, что кто-то наблюдает за ним, обнаженным и таким открытым. Это пугало и будоражило одновременно, усиливая возбуждение. Брайн закусывал губу и стонал, туго охватывая член. Его заводило, что кто-то смотрел на него с таким желанием, как никогда не смотрел Гилберт. Гилберт был богат. Он унаследовал двухэтажный дом на Кью-стрит и аудиторскую контору. Он был стабилен, предсказуем и богат. Это были все преимущества Гилберта. Брайну было скучно с ним, пресный секс и безразличный взгляд давно ему надоели, и он сам не знал, зачем переехал сюда и поселился в комнате со старинной мебелью, куда даже солнце заглядывало лишь на полчаса перед закатом — поставить галочку, что не оставило и это место без внимания. Брайн трахался с Гилбертом, уныло глядя в потолок или раскачиваясь на четвереньках под мерный скрип антикварных половиц, а потом поднимался к себе и приступал к игре. Он воображал, что отражение обладает своей волей, ждет встречи и ищет взглядом, довольно улыбается, когда Брайн с напускным стыдом снимает белье и напоказ ласкает себя. И тоже возбуждается, и одновременно с ним кончает с глухим стоном. От этой мысли внизу становилось тяжело и жарко, и Брайн спешил остаться с зеркалом наедине. Он не заметил, когда фантазия стала слишком реальна. Наверное, в тот день, когда теребил перед зеркалом свои соски и вдруг увидел, что в отражении нет приметной родинки на груди справа. А за спиной, на столе среди бумаг, в стеклянной вазе стоит не соцветие гортензии, а опадающая розовая роза. По коже побежал привычный холодок, и сердце сжалось, замерло и понеслось вскачь. Брайан медленно поднял лицо, и его изумленные глаза столкнулись с усмехающимся взглядом исподлобья. Брайн назвал свое отражение «Не-я». Не-я был властен и изобретателен. Он потребовал сдвинуть кровать так, чтобы видеть Брайна целиком. Тот сидел, разведя колени и откинувшись назад, толкал в себя игрушку и задыхался в предвкушении скорой разрядки, лишь краем глаза посматривая на Не-я, занятого тем же. Брайн не знал, что заводило его больше — сидеть в откровенной позе и демонстрировать зеркалу самое интимное место или то, с какой похотью Не-я смотрел на его растянутый зад, стоящий влажный член и плывущие от удовольствия глаза. От его горящего желанием взгляда тело пронзали тысячи искорок и скручивало в сладкой судороге оргазма. Они кончали вместе, и Не-я в изнеможении падал на кровать так, что Брайн мог видеть в зеркале только его согнутые колени. Он и сам всегда был обессилен после завершения и подолгу бездумно смотрел в покрытый трещинами сероватый потолок. С Не-я было комфортно, не стоило беспокоиться о том, как выглядишь, достаточно опрятно ли смотрятся потеки спермы на бедрах и животе, чиста ли игрушка. Можно было дремать, не прикрываясь простыней, а можно было вновь начать дрочить, возбуждаясь от истомы недавнего оргазма, но уже медленнее, растягивая удовольствие. Игра с Не-я все больше поглощала Брайна. Все мысли его были об отражении, он не мог сосредоточиться на работе — стоило теплому ветру из приоткрытого окна пошевелить листы на столе, как глаз Брайна с готовностью ловил движение по ту сторону зеркала, и тот уже не мог думать ни о чем другом. Он снимал очки, хотя Не-я и не смеялся над ним, как Гилберт, считающий, что в очках Брайн выглядит как эскортница, решившая казаться умнее перед богатым клиентом, но не понимающая, что жадные до удовольствий блядские глаза не скрыть за прозрачными стеклами. Брайн оглаживал золоченую резьбу рамы, касался прохладного зеркала губами, проводил языком, оставляя влажную дорожку, и воображал, что ощущает вкус Не-я, его горячий запах. Оттого внизу сладко ныло и кровь приливала к промежности, а член напрягался. Брайну не надо было даже видеть отражение, достаточно было подумать о нем, как голова шла кругом и сердце замирало. Если бы на свете существовала любовь, наверное, она была бы такой. Он почти чувствовал тепло, округлость твердых плеч и гладкость выбритой груди без родинки, соединял с Не-я пальцы и проводил по стеклу, повторяя движения. Если бы можно было вытрахать мужчину взглядом, Брайн сделал бы это. Не-я же, если судить по затуманенным глазам и похотливому языку, лениво гуляющему по разомкнутым губам, уже трахал Брайна в мыслях, не терзаясь сомнениями. Хотелось узнать больше про его жизнь, но приходилось довольствоваться лишь видом половины темной комнаты с узким окном, куда на полчаса перед закатом врывалось солнце. Брайн с любопытством заглядывал отражению через плечо, наблюдая, как меняются цветы в простой стеклянной вазе на его столе, и гадал, тот сам их покупает или их дарит темноволосый мужчина, что изредка захаживал к Не-я? Брайн ревновал его — немного поначалу. Но Не-я, заметив, стал раздувать этот огонь: он целовал мужчину перед зеркалом, терся об него грудью, и Брайн наяву чувствовал, как от напряженных сосков разбегаются по его коже колкие мурашки. Не-я бросал дерзкие взгляды, положив щеку мужчине на плечо, и запускал руку ему в штаны, отчего партнер смущенно ухмылялся и уводил его из комнаты, грубо вцепившись в запястье. Однажды Брайн тоже решил подразнить отражение. С показной страстью он жарко обнял Гилберта, втолкнул язык в его сухой рот и тотчас поймал раздосадованный взгляд из зеркала. Казалось, по глазам Не-я все было ясно, и Брайн нашел в его пылающем от ревности лице подтверждение взаимных чувств, но не мог отказаться от сладкой шалости. Он раззадорил Гилберта так, что тот забыл про запах плесени и старья, который вечно мерещился ему в этой комнате, и с готовностью позволил затянуть себя в кровать так поспешно, что не успел скинуть брюки и запутался в штанинах. — Ты так горяч сегодня! — шепнул Гил и усмехнулся, кривя налево рот. — Что с тобой? Конечно, Брайн не рассказал ему об игре, о зеркале, чей отблеск заводил его с пол-оборота. Беседовать с Гилбертом о чем-то чуть более интимном, чем мировые цены на нефть, — все равно что свидетельствовать против себя в суде: каждое слово будет использовано при случае, острой шпилькой загнано под ребра, когда не ждешь. Брайн не ответил и только сильнее прижал его к себе, обхватывая лодыжками. Гил уперся кулаком в кровать и ввел член в дрожащее от ожидания податливое тело Брайна. Тот задышал поверхностно и часто, свыкаясь с объемом, и бросил торжествующий взгляд в сторону зеркала, нарочно шумно выдохнув. Не-я не было видно, но Брайн знал наверняка — тот наблюдает! Все вздохи и громкие стоны Брайн обращал к нему, но невольно распалял Гила. Тот разошелся, его ритмичные толчки пускали по телу Брайна волны жара. И Брайн забылся, поглощенный реальным удовольствием не от стекла под пальцами, не от игрушки, а от горячей плоти внутри себя. Прикрыл глаза, откинул голову, на миг утратил волю, принимая поцелуи. И вздрогнул, когда оранжевый закатный свет, очерчивающий контур Гила, погас. Брайн распахнул глаза и подавился криком — позади в комнате стоял Не-я. В его руке блеснула сталь ножниц — холодная, как искры ярости в глазах. Брайн перестал на миг дышать и сжался в комок. Гил принял его расширенные ужасом зрачки на свой счет, ухмыльнулся и вбился глубже. И вдруг обмяк и рухнул, харкая алой пеной. Брайн замер и пошевелил мокрыми от крови пальцами, медленно подняв с его спины ладонь. Ножницы бряцнули, упав на антикварный пол. Последний луч заката скользнул по выцветшим оливковым обоям и скрылся за черной крышей дома на той стороне Кью-стрит.