Курортный роман

Человек в льняном костюме прятался под зонтиком от палящего солнца Ялонг Бэй и читал. По правую руку от него стояла вазочка с растаявшим мороженым, по левую — недопитый коктейль с кокетливой шляпкой. Человек прочно обосновался у входа в отель, вытянув изумительно длинные ноги и не обращая ни малейшего внимания на снующих вокруг него туристов. Солнце золотило парусиновые туфли человека, его широкополую шляпу и крупные перстни на правой руке, бросало рваные тени на страницы его книги, очки в роговой оправе и острые отутюженные колени. Человек был чудовищно, отвратительно, разнежен — как и положено туристу. Яо наблюдал за ним, греющимся на солнце, как ящерица, из-под вовсю работающего кондиционера, и завидовал страшно. Высокий воротничок упирался Яо в нежное кошачье местечко под подбородком, из-за кондиционера нос подтекал, как неисправный кран. Кроме того, сегодня сломалась его раскладушка в подсобке, и на работу он вышел с больной спиной. На фоне страданий Яо человек в льняном костюме выглядел цветущим и довольным жизнью. — Немец, — определила на глаз Ченгуанг. На её бейджике значилось куда более лёгкое для лаоваев “Чжоу”. — Смотри носки какие. Носки были ярко-красные. Яо такие однажды видел на туристе из Англии. — Англичанин, — возразил он. Человек в костюме отложил книгу, чтобы зачерпнуть мороженого серебряной ложечкой, манерно отставив мизинец. — Но теперь я не уверен. — Спорим? — азартно предложила Ченгуанг. — Иди работай. В дверях уронила свою сумку молодая женщина, и Яо поспешил ей помочь. Собирая рассыпавшуюся косметику, он бросил взгляд наверх — человек в костюме снова погрузился в свою книгу, задумчиво покачивая ногой. В двенадцать сорок шесть — Яо считал минуты до своего обеденного перерыва — человек поднялся, аккуратно заложил книгу пальцем, и прошел к стойке. Он замер на секунду в дверном проёме, заслонив солнце неохватной горой своего тела, и показался Яо настоящим великаном. — Чем могу помочь, сэр? — вежливо обратился к нему Яо по-английски. Человек опустил к нему взгляд потрясающе нежного цвета глаз. — Рад встрече! — сказал он по-китайски. Милая улыбка. — Я из номера четыреста восемнадцать. Хотел спросить… спросить… Он запнулся, досадливо цокнул языком, и полез в карман. Яо взглянул на экран: номер четыреста восемнадцать, люкс, мистер Иван Брагинский, Российская Федерация. Неудивительно, что его акцент показался Яо знакомым. — Обед, — выдохнул Брагинский, убирая разговорник обратно, и переключился на английский. — Подскажите, когда в отеле обед? Он снял шляпу, прижимая ее к груди, и оказался очаровательно, экзотично кудрявым. Мягкие волны падали ему на лоб, крупными завитками лежали на порозовевшей от солнца шее, игриво заворачивались вокруг ушей. Яо с трудом отвёл взгляд. — Вы как раз вовремя, — дипломатично сказал он. — Прошу вас, пройдите в ресторан на первом этаже. Приятного аппетита. — Ах, как интересно вы это сказали! А повторите по-китайски? Яо повторил. Брагинский восторженно выдохнул. — Как же вы всё-таки красиво звучите, — мечтательно заметил он. — Спасибо, мистер… Яо Ванг. Всего хорошего. Яо проводил взглядом его удаляющуюся спину, затерявшуюся среди спускающихся в лобби гостей. Светлые льняные брюки замечательно подчеркивали бесконечную длину его ног. — Миленький, — заметила Ченгуанг, когда они уже обедали в комнате для персонала. — Для иностранца. Жаль, что русский. — Почему это? — удивился Яо. — Русские на чай иногда оставляют, да и посуду бьют, только когда пьяные. — В России я уже была, и поверь мне, видел Москву — видел всю Россию. Она ловко подцепила палочками половинку яйца. Яо вздохнул — его собственная мгновенная лапша ни в какое сравнение не шла с по-домашнему уютно собранным обедом Ченгуанг. — Но, конечно, интересный, — продолжила она, легко разламывая кусочек острой курицы. — Высоченный. Никогда не видела таких высоких русских. Он, наверное, смог бы меня одной рукой поднять, как думаешь? Да и тебя, наверное, тоже. Хотя ты об этом и не думаешь, да? Она умолкла, сунув в рот целый кусок курицы. Яо тоже принялся за еду. Ченгуанг была не права — он обо многом думал. И о том, может ли гигантский русский поднять его одной рукой — тоже. А ещё о том, что он никогда раньше не видел таких красивых глаз. И о том, как здорово было бы облизать эти светлые ресницы. И… Лапша шлёпнулась ему на подбородок, испачкав форму. В воздухе запахло дешёвым перцем. — Не повезло, — сочувствующе сказала Ченгуанг, промакивая его воротничок салфеткой. — Иди переоденься, я тебя подменю. — Как ты меня подменишь, если мы вдвоем дежурим? Она засмеялась. Когда он нашел рубашку своего размера, его обеденный перерыв уже закончился. Русский на террасе больше не появился, зато появился гость с огромным слюнявым сенбернаром. — Он совершенно безобиден! — уверял гость, трепля сенбернара по лобастой голове. — Да, Ричи большой, но очень ласковый! Вы знаете, я нашел его ещё щенком, когда служил в Ираке, и с тех пор мы неразлучны! — Трогательно, — сказал Яо. Ричи капал слюной на дорогой ковер. — Но, к сожалению, я вынужден напомнить, что в обычных номерах позволено размещать только животных менее пяти килограммов. Вы сказали по телефону, что собака совсем маленькая… — Потому что он мой маленький мальчик, — совершенно серьезно сказал гость, опускаясь на колени и целуя Ричи в лоб. Яо вежливо улыбнулся. А ведь матушка предупреждала его. Матушка говорила — закончи университет, Яо, и женись, потому что иначе у тебя нет будущего, Яо, и умрёшь ты в одиночестве и нищете. Бедная его матушка, она всегда мечтала о том, чтобы Яо стал врачом или бизнесменом, на худой конец — дипломатом. Пожалуй, даже в самых страшных своих кошмарах она не представляла, что Яо будет объяснять туристам, что семидесятикилограммовая собака — это не маленькая собачка, и разместиться с ней в стандарте невозможно по уставу, что ему придется ласково уговаривать престарелого гостя одеться, или хотя бы не спускаться обнаженным в лобби, что ему придется видеть столько “непорядочных” женщин, что глаза его и разум теперь навеки опорочены, и ни одна приличная женщина не захочет выйти за него замуж. В полночь русский появился в лобби снова. Он вздрогнул, увидев Яо, и рассмеялся. — Честное слово, я не ожидал вас увидеть! — признался он, улыбаясь. Он был без очков, в плотном халате, носках и сандалиях. Его волосы влажно кудрявились. — У нас круглосуточная стойка регистрации, — ответил Яо и вежливо склонил голову. — Как вода, сэр? — Чудесно, чудесно! Теплая, как парное молоко! Ох, можно конфетку? Яо пододвинул ему вазочку мятных конфет, и русский аккуратно взял одну длинными пальцами. Крупные перстни блеснули в мягком искусственном свете. Яо быстро пробил его по базе данных: четыреста восемнадцать, Брагинский. Со всей этой суетой он совершенно забыл, как его зовут. — Подумать только, — продолжал Брагинский, с наслаждением растянувшись на диване. Полы его халата чуть разошлись, подразнив белизной бедра. — Какая невероятная праздность, какое неземное удовольствие, словно душа больше и не просит ничего. Только полная, чистая луна, безбрежная гладь океана, и небо без конца. Разве может человек ещё о чем-то просить? Его мягкий голос эхом разлетался по пустому лобби, перекликаясь с гудением ламп. Яо смотрел на него, расхристанного и расслабленного, и чувствовал, как сводит в вежливой улыбке усталое лицо. Телефонная трель заставила его вздрогнуть. — Да, мэм, — сказала сбоку Ченгуанг. — Слушаю. Могу заверить вас, что мы не имеем права отдавать ключи от вашего номера никому, кроме вас. Мне вызвать охрану, чтобы она проверила ваш номер? В таком случае, возможно, вы захотите спуститься и проверить данные с камеры видеонаблюдения? Нет? Спокойной ночи. Хорошего отдыха. — Сэр, — бесстрастно сказал Яо. — Я могу вам чем-то помочь? Брагинский улыбнулся подперев ладонью округлую щеку. — Разбавляю тишину, — разнеженно сказал он. — Купаюсь в праздности. Праздность не только порок, но и бедствие: она суетные мечтания порождает, а эти последние ввергают человека в духовную и материальную нищету. Он рассмеялся, словно только что рассказал смешную шутку, и вытянул ноги, скрестив их в удивительно стройных для такого тела лодыжках. — А от праздности тянет к буйству, — продолжал он, откинувшись на подушки. — К буйству, к пьянству, к разврату, к мотовству. Я утоп в наслаждении, потому и тревожу вас. Вы знаете, я ведь никогда раньше не видел океана. Душа поёт рядом с ним. Вам нравится океан, господин Яо? — Я привык, как и многие, кто много времени проводит рядом с ним. — Ах, как же вы правы, как же вы правы. Наслаждения, красоты, виды — все это приедается, человеческая душа ищет непрестанного развлечения, непрестанной смены сцены. В стагнации, в застое, человек хиреет и слабеет… Я рад, что приехал сюда… Я совсем один здесь, господин Яо, не желаете ли составить мне компанию? Я бы с удовольствием проинспектировал мини-бар в моем номере. Звонок телефона отдался в груди Яо, смешавшись с оглушительным облегчением. — Я на работе, сэр, — сказал он, поднимая трубку. — Слушаю вас. Брагинский не стал слушать, как Яо старается убедить гостя в том, что вода в его номере абсолютно точно питьевая. Вместо этого он прошёлся, разминая ноги, любопытствующе понаблюдал за тем, как Ченгуанг принимает поздних гостей, и удалился к себе в номер, шурша сандалиями. “Странный”, одними губами сказала Ченгуанг. Яо зажмурился, стараясь хоть как-то снять напряжение уставших глаз. Невероятным чудом было в девять утра сдать смену. Яо даже спать не хотел больше — настолько перетерпел. — Дана Лэндри будет в Шанхае послезавтра — сказала Ченгуанг. Она уже переоделась и смыла строгий макияж, и ждала его, лопая жвачку. — Супер круто, что смена выпала на сегодня. Я даже выспаться успею! — Не думал, что тебе нравится джаз, — удивился Яо. — Я думал, что в твоём возрасте девочки больше любят, ну… поп, наверное? — Вот поэтому у тебя и нет девушки, Яо-Яо. Мы с тобой бок о бок работаем, а ты совсем ничего обо мне не знаешь! Снова вспомнилась матушка. — Ченгуанг, — серьезно сказал Яо. — А ты бы вышла за меня замуж? Она лопнула жвачку, раздумывая. — Нет, — уверенно сказала она. — Замуж я пойду за иностранца. Без обид, Яо-Яо. Яо пожал плечами. — Хочешь со мной в Шанхай? Я остановлюсь у тёти. — У меня дела, — соврал Яо, теребя завязки своей толстовки. — Но спасибо. Она сменила его подозрительным взглядом. — Ты же не собираешься снова провести свои выходные в отеле? — Ну конечно, нет. Я же сказал, что у меня дела. Теперь ему и вправду пришлось ехать домой. В поезде он свернулся в самом углу, уютно поджав ноги и обняв рюкзак. В кармане нашлась половина плитки шоколада — он отламывал от нее дольки прямо в кармане и жевал, глядя в окно. На станции Сыпин наушники разрядились. — Если ты ко мне переедешь, — говорил парень слева от него, — то тебе вообще не о чем будет беспокоиться. Даже твой папа не будет против. Яо бросил на него короткий взгляд — рядом с парнем сидела девушка, по виду совсем юная. Их сплетённые руки лежали у парня на коленях. — Думаешь, это хорошая идея? — с сомнением спросила она. — Папа не разрешит нам жить вместе, пока я не закончу университет. — Может быть, удастся с ним поговорить? Девушка улыбнулась и положила голову на плечо своего спутника. Какой-то толстый мужчина грузно сел рядом, отсекая парочку от Яо. Яо отвернулся к окну и ковырял пальцем герметичную резинку всю дорогу до дома, где он разулся, упал лицом в постель и отключился на сутки.

***

Салатовая кухня. Боже мой. Яо швырнул нож в раковину и откусил кусок огурца. Готовить что-то не были ни сил, ни настроения. В холодильнике снова испортилась капуста. Все, что у него оставалось — это хлопья, апельсиновый сок, два пакета лапши быстрого приготовления и пара протеиновых батончиков. И кусок торта, купленный ещё неделю назад. Да и к дьяволу. Он насыпал хлопьев, залил их апельсиновым соком, и отправился в жилую комнату, смотреть дораму. Завтра он примет душ, помоет голову, затянется в униформу с тугим воротничком, и снова будет человеком. А пока — в растянутой толстовке, с собранными в неряшливый пучок грязными волосами, он лежал поверх покрывала в тапочках, с ноутбуком на животе и тарелкой хлопьев под рукой. Ченгуанг прислала ему фото, где она, очень миленькая в джинсовой курточке, стояла рядом с Даной Лэндри, позируя и явно красуясь. Яо послал ей палец вверх. Больше сообщений у него не было. Мэй Ци, наконец, призналась в любви Сю Каю, и даже набралась смелости поцеловать его в щеку. Сю Кай легко перехватил её запястье и поцеловал её в губы. За их спинами догорал закат. Яо подумал, что это очень романтично, и почему-то представил, как он так же перехватывает запястье Брагинского и целует его, и закат бросает рваные тени на его, Яо, мужественные скулы. На экране Сю Кай взял Мэй Ци за руки и они посмотрели друг другу в глаза. Яо надеялся, что они снова поцелуются — он ждал этого уже двести серий. — Мы не можем быть вместе, — сказала Мэй Ци страдающим голосом. — Нашим путям суждено разойтись… мы никогда не увидимся снова. — Тогда давай насладимся тем временем, что нам дано, — ответил Сю Кай, и они снова слились в поцелуе. Яо поднялся и принес себе кусок торта.

***

У Брагинского были невероятно бледные ступни. Длинные, костлявые, удивительно сухопарые. — А, — сказал Брагинский, лукаво поглядывая на Яо из-под очков. — Господин Яо. Решили составить мне компанию в душеразлагающей праздности? Сбежали с работы? Он снова был в льняном костюме и шляпе — только ступни совершенно голые. Яо обнаружил, что почему-то не может перестать их разглядывать. Ногти на ногах у Брагинского были чистые и розоватые. — Нет, сэр, — сказал он. — У меня выходной. Могу я присесть? Брагинский обвел рукой пляж: из всех шезлонгов было занято всего несколько штук. — Разрешаю, — торжественно сказал он. — Неужто я совратил вас на созерцание океана? Яо бросил на океан равнодушный взгляд. Он устроился на шезлонге рядом с Брагинским, подобрав под себя ноги в потрепанных любимых кедах, и ссутулился. — Не так-то вы и рады, — заметил Брагинский, загнув уголок страницы и закрывая книгу. — Впрочем, и океан, и малая капля вод — кажется, разница, а как размыслишь, то и там, и тут — везде одно и то же солнце светит. Искали ли вы компании? Почему в свой выходной вы здесь, а не прожигаете свои драгоценные дни в наслаждениях? — Если честно, не знаю, — сказал Яо. — Наверное, просто нечего делать дома. Решил выбраться на пляж, встретил вас ненароком. Я не преследую вас, честное слово. — Конечно, нет. Это я вас преследую. И рассмеялся в ответ на гримасу Яо. — У меня кухня в салатовый покрашена, — признался Яо, помолчав. — Тошно там находиться. Вся еда словно плесенью отдает. Вот и сбежал сюда. Всё-таки пятизвёздочный отель, тут подсобка удобнее, чем вся моя квартира. — Хотите, сделаю вам ремонт? — совершенно серьезно спросил Брагинский. — Я невероятно хорош с кистью в руке — почти так же хорош, как с кувалдой. Яо беспомощно рассмеялся, пряча ладони в рукавах водолазки. — Ах, в тоске есть надежда, в скуке — безнадежность… вы уже ели, Яо? Здесь потрясающе кормят. — Не думаю, что обед в здешнем ресторане хорошо скажется на моем месячном бюджете. — Бросьте, бросьте, я угощаю, я вас даже похищу, вы — моя Европа, менелаева Елена… пойдёмте же, пойдёмте! Брагинский ухватил Яо за рукав и потащил за собой, босой, оставив свои туфли и книгу у шезлонга. Яо попробовал упереться пятками, но Брагинский был как-то совершенно нечеловечески силен, и просто подхватил Яо одной рукой, сунув его подмышку. Ох… — Вы совершенно ничего не весите, — весело говорил Брагинский, силой усаживая Яо за стол. — Официант! Милый юноша! Прошу, меню! Яо, выбирайте, моя покойная бабушка бы с ума сошла при виде вашей аристократической худобы! — Мои соболезнования, — неловко сказал Яо, держа меню в руках. Брагинский улыбнулся. Он не был красивым, если честно. Не был даже симпатичным. Глаза у него были глубоко посажены, нос — крупный и кривой, явно сломанный, и не раз, контур губ — мягок и размыт. Он был совсем не похож на тех, кого Яо стыдливо представлял ночами, метаясь на материнской узкой кровати. Яо любил глазами — любил узкие запястья и острый угол челюсти, любил манящую влажность темных глаз, любил гибкость членов и стройность стана. Этот русский же был массивен, тяжел, мягок и кудряв. Но все же… Все же взгляд Яо останавливался на едва заметных веснушках на высоких скулах, на светлых пушистых ресницах, на узловатых сильных пальцах, скользил ласкающе по гордому развороту плеч и обещанию мягкости под льняным пиджаком. Во рту пересохло. — Как насчёт чаудера? — предложил Брагинский. — Клянусь, он стоит каждой минуты, что на него потратили повара. — Вы не хотите… не хотите попробовать местную кухню? — Готов признаться, я чудовищно обращаюсь с палочками! Вы не оскорбитесь, если невежда-иностранец будет есть ложкой? Яо облизал сухие губы. — Попробуйте вэньчаньскую курицу, — предложил он. — Ее можно есть вилкой. А если вы захотите попробовать палочками — я помогу. Он осторожно протянул руку и коснулся пальцами костяшек пальцев Брагинского. — Если вы захотите, — добавил он, стараясь не краснеть. Лицо Брагинского закаменело. Яо запоздало понял, что бежать ему некуда, но Брагинский уже крепко взял его за руку. — Вы очень смелый, — сказал он. — Мне это нравится. Несите вашу вэньчаньскую курицу! Он и правда не умел обращаться с палочками. То ли его пальцы были слишком велики, то ли палочки требовали особого навыка, но Яо пришлось обнять ладонью его руку и мягко направить его. На полпути кусочек курицы сорвался с неловко стиснутых палочек, и Брагинский рассмеялся. Яо показалось, что момент очень интимный. Он аккуратно перехватил Брагинского за сухое запястье и замер. Пальцы дрожали. — Вы тоже ешьте, ешьте, — подбодрил его Брагинский, словно не замечая того, как у Яо вспотела ладонь. — Попробуйте вот… что это вот у вас… а что это вот у вас? — Устрицы на пару, — Яо все никак не мог отпустить его запястье. — Хотите попробовать? Он подцепил устрицу палочками. Рука дрожала. Он не помнил, чтобы когда-нибудь чувствовал себя так неловко. Брагинский улыбнулся ему. — Позвольте, — галантно сказал он и наклонился, мягко обхватывая устрицу губами. Яо вздрогнул и выронил её, но Брагинский уже выпрямился, задумчиво придерживая её пальцами. — Вкусно, — вынес он свой вердикт. — Хотите ещё, сэр? — Иван, — легко поправил его Брагинский. — Если я смогу звать вас Яо… это имя, или фамилия? — Имя… это имя. — Нежное. Так и играет на языке. И Брагинский… Иван… улыбнулся очаровательной, мягкой улыбкой, от чего все лицо его расцвело и смягчилось. От уголков глаз разбежались смешливые морщинки. Вот сейчас, понял Яо. Вот сейчас надо хватать его и целовать — прямо при всех, и будь, что будет, у Ивана закончится отпуск и они никогда больше не увидятся снова, Яо может себе позволить маленькую слабость, один невинный короткий роман, который растворится потом в его памяти, окрасит воспоминания нежной розовой дымкой (страстным багровым туманом), и Яо будет с улыбкой вспоминать его, все так же, возможно, стоя за стойкой регистрации в тугом воротничке, натирающем шею. Он снова облизал губы. Сегодня в смене тот мальчишка — сколько ему, девятнадцать? Он глазастый. Вечно распускает слухи. Он уже поглядывал на Яо, наливая Ивану красного вина. Завтра об этом уже весь персонал узнает. Ченгуанг будет его дразнить. Хорошо, если только дразнить — мужчине его возраста положено уже иметь жену и парочку детей, а не пытаться сблизиться с иностранным гостем. И тем не менее — какая разница? Яо взрослый, делает, что хочет! Иван смотрел на него терпеливо, улыбаясь всем своим экзотичным лицом. Должно быть, он не против — Яо так потел и дрожал, что, должно быть, со стороны все было очевидно. Яо собрался с духом. Обнаженная нога Ивана коснулась его щиколотки, и он дернулся так сильно, что опрокинул и тарелку, и свой бокал. Устрицы шлёпнулись ему на колени, соус забрызгал футболку. — Ох, — сказал Иван. — Вот незадача. Повторить заказ, господин Яо?

***

— Поверить не могу, — сказала Ченгуанг. — Он смеялся? — Он был очень вежлив и обходителен, — буркнул Яо, переодеваясь. Он опять ночевал в отеле перед своей сменой. Хотел отдать свою испорченную футболку в прачечную, но забыл, и теперь рюкзак пропах устрицами. Придется закинуть его в машинку вместе со всеми вещами, что в нем были. — Помог мне убрать устриц с футболки и заказал ласточкины гнезда, чтобы меня утешить. — Ого. — Я думаю, он может себе это позволить, если уж он заселился в люкс на целую неделю. — Вы не разделили счёт? Яо покраснел. — Не твое дело, — сухо отрезал он, затягивая галстук. Ченгуанг засмеялась. Честное слово, девушки в его молодости были куда скромнее. В комнату заглянула горничная. — Яо-Яо, прими номера. В двести одиннадцатом надо кровать заменить. — Проклятый номер, — удивился Яо. — Недавно же меняли. Что опять случилось? — Не буду предполагать, но ножки разъехались. Ченгуанг хмыкнула. На втором этаже пожилой гость курил в коридоре, едва прикрытый полотенцем для ног. — Здесь запрещено курить, — вежливо напомнил ему Яо. Тот перевел на него ленивый взгляд, затушил сигарету о подоконник и проглотил окурок, не моргая. Яо кивнул: — Спасибо. Кровать в двести одиннадцатом нужно было заменить — у нее не только разъехались ножки, но и треснуло изголовье. В мусорке похабно розовели пушистые наручники. Яо сфотографировал ущерб: нужно заполнить запрос на замену. — Жалобы на шум были? Горничная пожала плечами. На стойке закончились конфеты — глядя ему прямо в глаза, рыжий мальчик из пятого номера высыпал полную вазочку себе в карман. Яо потёр пальцами переносицу. В двенадцатый номер ночью вызывали полицию, в триста сороковом экзальтированный юноша резал вены в ванной, в четыреста восьмом гость пытался настроить горячую воду в автоматическом душе и выломал стояк… после трёх дней в постели реальность навалилась на Яо, как снежная лавина. — Весь-то вы в делах и заботах, — сказал Иван, облокачиваясь на стойку и подпирая ладонью щеку. Яо беспомощно отметил, что у него обгорела переносица и веснушки стали ярче. На покрасневшем лице его ресницы казались ещё светлее, а глаза — ещё красивее. — Всё-то трудитесь. Общество требует от личности труда в разнообразных формах, от принудительного рабского труда до принудительного социально организованного труда. Душа человеческая вянет и хиреет в этой несвободе. Когда у вас цветут хризантемы, господин Яо? Давно ли вы любовались красотой природы? — Полагаю, они цветут в сентябре, как и в России, — сухо сказал Яо. Иван сегодня был в свободной рубашке, расстёгнутая верхняя пуговица которой дразняще обнажала кусочек ровной ключицы. Яо упрямо смотрел ему в глаза, но эта ключица упрямо маячила на периферии его зрения. — Чем могу помочь, сэр? — Всего лишь краду ваше время по пути на завтрак, — легко ответил Иван. — Я человек одинокий. А острое переживание одиночества и тоски не делает человека счастливым, знаете ли вы! В груди кольнуло. — Я надеюсь, здесь вы найдете спасение от одиночества, — сказал он, облизав губы. — Даже если оно будет временным. Иван улыбнулся, показав ровные желтоватые зубы. Должно быть, он много курит, подумал Яо, и нашел эту мысль удивительно манящей. — Не опоздайте на завтрак, сэр, — громко сказала Ченгуанг. Иван рассмеялся, гибко поднимаясь со стойки. — Увидимся, господин Яо, — сказал он. Ох, в этих брюках его ноги тоже казались невероятно длинными. Ченгуанг сделала страшные глаза. — Работай, — прошипела она. Яо все время забывал ей сказать, что ей не идёт строить рожицы со строгим рабочим макияжем. — Доброе утро, мадам. Приятного аппетита. Гости омывали ресепшн неостановимыми потоками. Яо потерялся в этом беспокойном море — улыбающийся, накрахмаленный, сам себе напоминающий манекен, он поздравлял, сочувствовал, выдавал ключи, принимал звонки, вежливо справлялся о самочувствии, выдавал буклеты. Кондиционер холодил его вспотевшую шею, в плотной рубашке было душно. Иван пришел подразнить его под вечер — пришел свежий и розовый, развалился на диване, демонстрируя обнаженные запястья, снова принялся болтать. В руке он держал Маргариту, которую пил, отставив мизинец. Яо смотрел на него воспаленными глазами и улыбался гостям. В девять утра, когда он сдал смену — гости на третьем этаже устроили шумную вечеринку, ему пришлось уговаривать их быть потише — Иван встретил его на улице. Он сидел в кресле, любуясь океаном, с книгой на коленях, выспавшийся и расслабленный. Яо, в растоптанных кедах и удобной толстовке, уставился на него. — Я никогда не изучал культуры Китая, — задумчиво сказал Иван, глядя на него. — Господин Яо, я могу ошибаться… — Нет, — сказал Яо, сжимая лямки рюкзака. — Я не думаю, что вы ошибаетесь, сэр. Иван. — Влечение. Я говорю о нем. Влечет ли вас ко мне, господин Яо? Я все правильно понял? Иван смотрел на него ласково и терпеливо, и согласиться вдруг оказалось так просто. Что он теряет? Это всего лишь курортная интрижка. — Вы все правильно поняли, — сказал Яо. — Вы не хотели бы… разделить со мной свое одиночество? Иван поднялся. Голова его заслонила утреннее солнце — Яо почувствовал надвижение неизбежного шторма, в котором он, утлая маленькая лодочка, непременно утонет. — Я украду вас, — просто сказал Иван. — Снова. Вы будете Персефоной, я — ваш Аид. Вы голодны? Я закажу завтрак в номер. Его рука легла между лопаток Яо, поглотив ширину его спины. — Пойдёмте, — прошептал Иван, наклонившись к нему. — Я подложу зёрнышки граната в вашу еду. И они пошли. Яо, конечно, уже был и в зеркальном лифте, и в роскошном коридоре, и даже в номерах люкс, но он впервые был здесь как гость. Он запнулся на пороге, неловко разуваясь, уронил свой рюкзак. Руки у него дрожали. Иван обнял его лицо гигантскими ладонями. — Как же вы красивы, — сказал он. — Губы с вырезом кленового листа. И поцеловал его. Яо никогда не целовали так нежно. И сам он никого так нежно не целовал. Губы у Ивана были мягкие, словно бесконтурные, словно все его лицо было создано для поцелуев. — Я весь потный, — признался Яо, выплыв из поцелуя. — У меня была долгая смена. — Я знаю. Хотите принять душ вместе? Яо замотал головой. Ему показалось, что Иван не выпустит его, но огромные ладони соскользнули с его талии легко, словно шелковый шарф. — Я подожду. Яо сорвался в ванную, словно спасающаяся ото льва газель. Его ослепило блеском и зеркалами, худого и жилистого, растрепанного. Он рванул резинку и встретил себя в зеркале лицом к лицу — дикая лисица в каскаде черных волос. Он был уже возбуждён. — Успокойся, — велел он сам себе, упираясь пылающим лбом в стену. Сверху на него хлынула вода. — Он подумает, что ты совсем мальчишка. Между ног заныло. Он подумал было, не облегчить ли свое состояние в душе, чтобы потом поразить Ивана своей выносливостью, но вместо этого вымылся с душистым мылом, особенное внимание уделив кудрям в паху. Он вошёл в гостиную совершенно обнаженным, бесстыдным, ещё влажным. Мягко ступая по мраморному полу, приблизился, чувствуя на себе взгляд нечеловечески-светлых глаз. Иван созерцал его, как созерцают картину, скульптуру, исследовал его выступающие ребра, его угловатые колени, неловкие локти. — Вы на меня так смотрите… — Виноват, виноват… разделите со мной пищу, господин Яо. Сердце колотилось у Яо в горле, и казалось, что он не сможет проглотить ни кусочка. Но Иван поил его вином и кормил фруктами, и Яо осознал, насколько он голоден. В нетерпении, болезненно взведенный, он впился зубами в кусок мяса, не озаботившись даже палочками. Ему было страшно взглянуть Ивану в глаза, и он вздрогнул, почувствовав прикосновение губ к своему плечу. — Невероятный, — выдохнул Иван. — Галатея. Яо медленно облизал испачканные мясом пальцы. — Не заставляйте меня стыдиться, — сказал он. — О, никогда. Иван поднялся одним гладким движением, стянул с себя рубашку через голову, открывая белоснежную кожу в пятнах синеватых татуировок. Они расползались по его телу уродливыми, любительскими мазками — эполеты на плечах, гигантская львиная морда, пожравшая правую половину его соблазнительной груди. Тату были так же безобразны, как красиво было тело, что они уродовали. Впрочем, они придавали мягкому, мечтательному образу Ивана определенную грубость. Яо нравилось. Яо нравился Иван. — Брюки? — подбодрил он. Иван ответил улыбкой. Он легко сбросил брюки и боксеры и шагнул ближе, большой и экзотично розоватый, опустился на колени перед Яо, уткнулся лицом в его живот. Яо запустил пальцы в его кудри. — Расслабьтесь, — велел Иван, поднимая голову и глядя Яо в глаза. — Вы прекрасны. Сердце у вас колотится так, что я чувствую его в своей ладони. Его руки заскользили по бёдрам и талии Яо. Яо все ещё держал в руке кусочек мяса, и Иван взял его за запястье, понуждая откусить. — Говорят, человек не может паниковать, пока ест, — сказал он. Яо кивнул. — Да, я тоже это слышал. От стюардессы. Животом он почувствовал улыбку Ивана и поверил, что все будет хорошо. — Я пожру вас, — серьезно сказал Иван, опрокидывая его на дорогие простыни. — Как зелёный лев пожирает солнце. Вам понравится. Волна паники поднялась и утихла. Между ног стало тяжелее. Иван заметил — засмеялся. — Влечение не утверждает личности, но раздавливает её, — заметил он. — Позвольте ему вести вас. И Яо позволил. Ему было до одурения страшно, когда Иван, глядя ему в глаза, зубами один за другим снял свои тяжёлые перстни, открывая ещё больше тату. Ему было до одурения хорошо, когда Иван взялся ласкать и вылизывать его, полностью накрыв своим мягким сильным телом. Он вцепился в Ивана, как утопающий, и пил его молочную кожу, его сильные плечи, его гибкую спину и крепкие небольшие ягодицы. Что-то рушилось в нем — может быть, заветы, может быть, надежды, рушилось навсегда. Когда Иван перевернул его на живот, он зажмурился и спрятал лицо в подушку. — Поднимите, — попросил Иван, тяжело поглаживая его поясницу. Яо приподнял бедра. В ложбинку между ягодицами толкнулись влажные пальцы, широкая ладонь легла ему на загривок. Он был возбуждён и напуган, словно перед прыжком в холодную воду — казалось, пути назад уже не будет. — Выдох. Влажные пальцы скользнули в него, как горячий нож в масло. Было не больно, только скользко и стыдно. В панике он вдруг засомневался, хорошо ли он помылся. Впрочем, Иван не комментировал. Только мурлыкал “да”, “вот так” и “хорошо”. Он опирался на локоть, нависая, укрывая Яо своим теплом, был близко-близко. Я, наверное, так никогда и не женюсь, подумал Яо, выгибаясь в спине. О таком не забывают. Зашуршала фольга. — Дышите, дышите. Не бойтесь ничего. — Я ничего не боюсь, — резко бросил Яо. Иван согласно промычал. — Храбрость была такое качество сердца, какое солдату велит иметь начальник, а офицеру честь, — пробормотал он. Горячая скользкая нежность медленно толкнулась внутрь. — Ох, — выдал Яо. — Ох, ох, ох… Нестерпимое тянущее чувство наполнило его до самых кончиков пальцев и намертво вцепился в руку Ивана. Иван мягко встретил его — их пальцы переплелись. — Больно? — Нет… нет… Не больно, совсем не больно, но непривычно, некомфортно, горячо. Сводящий с ума жар свился клубком в животе Яо, у него стояло, как у подростка. — Милый мой, радость моя, — звал его Иван и раскачивался взад-вперед, стонал нежно и сладко. Яо скулил под ним и сжимался, и сжимал его руку и целовал вытатуированные перстни на его пальцах. Удовольствие оглушало его короткими тянущими вспышками. Кажется, он всхлипывал. Иван сунул руку ему под живот и грубо оборвал эту нить наслаждения. — Ах, — сказал Яо, отдышавшись. — Иван, я… Иван гладил его по спине и ягодицам, легко тянул его за волосы. — Торжество тела, — сказал он, проводя губами вдоль позвоночника Яо. — Готов признаться, достигать его с вами было несравнимым блаженством. Яо извернулся в его руках, лег лицом к лицу, залюбовался им, расслабленным и нежным. — Какой же вы красивый, — тихо сказал он. Пустой, одинокий, но спокойный, он лежал в мире с собой и Иваном, и почему-то благодарен был ему страшно. Иван обвел пальцем его губы. — Мне вновь и вновь благословлять дороги, что нас с тобою к встрече привели, — пробормотал он, и Яо почувствовал — он тоже любуется. Глаза у него слипались. — Вы будете меня помнить? — спросил он, глядя на Ивана из-под опущенных ресниц. — Всю свою жизнь. Но для вас будет лучше, если вы меня забудете. — Почему? Иван легко провел пальцем по его носу. — Потому что вы теперь знаете обо мне то, что знать не должно. Мне повезло найти вас, господин Яо, как отчаявшемуся путнику иногда везёт найти оазис посреди пустыни, но для вашей же безопасности вам лучше обо мне молчать. Я ведь знаю, где вы живёте. Яо сорвался с высоты расслабленной неги так быстро, что его затошнило. Иван смотрел на него с все той же ласковой нежностью. — Я знаю, чем вы занимаетесь в свободное время, — продолжил он. Его ладонь кружила по спине Яо, как акула кружит вокруг жертвы. — Я знаю, в каком баре вы выпиваете каждый свободный четверг, и знаю, что вы заказываете. Я знаю, что вы ненавидите квартиру, которую оставила вам мать, но у вас нет сил хоть что-то там изменить. Я многое о вас знаю, господин Яо. Надеюсь, вы понимаете, о чем я. Яо замер под его взглядом, не в силах пошевелиться. Иван наклонился к нему, погребая под тяжестью своего тела. Его дыхание опалило Яо ухо. — Я пошутил, — просто сказал он. — Отдыхайте. Я обещаю, что, когда вы проснётесь, я доставлю вам все наслаждение, которое только способен доставить мужчина.