Где кончается грань

Ранним субботним утром мы с Димой удалялись на байке от города со скоростью… А фиг ее знает, с какой скоростью это происходило, никогда не умел ее определять. Иногда двухсотку не замечал, а иногда на разрешенной страшно становилось. С каждым километром грудь моя наполнялась тем особенным восторгом дальних странствий, который ощущаешь, только отбросив, отпустив все то, что осталось дома. У меня всегда так — сначала не хочу никуда ехать, нахожу тысячу отговорок, а потом не понимаю, как этого можно было не хотеть. С очередным поворотом дороги солнце, сначала бившее в спину, заглянуло мне в левый глаз и начало противно мелькать через росшие вдоль дороги деревья. Говорят, такие повторяющиеся вспышки могут вызвать эпилептический припадок, если есть соответствующий диагноз, конечно. У меня диагноза не было, но глаза я на всякий случай закрыл. Мелькание света по другой стороне век было даже приятным, умиротворяло, убаюкивало. Я вдруг вспомнил, как мама укладывала меня маленького спать днем. Она говорила: «Мы закроем глазки и полежим всего пять минут». Я честно закрывал глазки и дожидался, когда мамино дыхание станет ровным. Она тогда работала в больнице и приобрела профессиональное умение засыпать мгновенно в любой позе и в любых обстоятельствах. А я через пять минут открывал глазки и с чувством выполненного долга шел доставать остальных членов семьи. В конце концов маме за неэффективностью запретили меня укладывать, и эта почетная обязанность перешла к папе. Папа подошел к вопросу творчески. Он поведал мне о трудной и опасной профессии разведчика и рассказал об одном из этих достойных людей по имени Максим Исаев. Днем этот великий человек притворялся немцем по имени Штирлиц и выведывал у врага секреты, а ночью под именем Юстас передавал эти секреты своим русским командирам. Из-за такого графика Максим Максимыч совершенно не имел достаточно времени, чтобы выспаться. «И знаешь, что он придумал? — интриговал меня папа. — Он говорил себе: я посплю всего лишь двадцать минут. И научился просыпаться минута в минуту». Мы играли в Штирлица. Папа рассказывал мне десятки или сотни историй о нем, половину из которых он сам выдумал, как я понял потом, когда посмотрел фильм. А я учился определять время по часам и спать столько, сколько сам себе назначу. На вопросы я теперь отвечал исключительно «яволь», а на ночь желал всем «гуттен нахт». Наверное, тогда и родилась моя страсть к изучению языков. Каждые выходные, когда меня приходилось укладывать дома, а не в саду, папа в качестве поощрения за мой дневной сон «выдавал» мне новое немецкое слово. Каждое из них я помню до сих пор. Кажется, это было еще до появления Динки в моей жизни, по крайней мере, я не помню ее участия в этом. Помню только, что в детском саду наши кровати стояли рядом, и когда Динка спала, волосы ее разметывались по подушке, как змеи на голове Горгоны Медузы. Перед глазами снова встала эта картинка: Динкино лицо, а вокруг — сполохи ее огненных волос, которые сейчас почему-то действительно виделись горящими, как на постере какого-нибудь голливудского блокбастера. Я залюбовался было этой вполне зловещей картиной, протянул руку, чтобы дотронуться до этих пылающих змей, и… вдруг очнулся от мягкого толчка. Хм. Пылающих змей? Кажется, мамин способ — закрыть глазки на пять минут — неожиданно начал работать. Мотоцикл чуть наклонившись на левый бок стоял на обочине, а Дима впереди меня снимал перчатки и расстегивал шлем. Я неуклюже сполз с коня и потянулся, разминая затекшие за время поездки мышцы. Вокруг до самого горизонта простирались луга. Или поля? Как их отличить? — Слушай, но тут даже ни одного дерева нет! — возмутился я. — Какого дерева? Зачем тебе? — удивился Дима. — Потому что я терпеть не могу, когда мужики прямо вдоль трассы ссут! До заправки не мог доехать? — Ну а вдруг у тебя памперс протечет? Запачкаешь мне сиденье, — строго сказал Дима, но я видел, что мышцы вокруг его губ подрагивают, сдерживая улыбку. — На самом деле я не поэтому остановился. — А почему? — Это ты мне скажи. С тобой все в порядке? — Да. Почему ты спрашиваешь? — У тебя посадка изменилась. — Ну я… задремал немного, — признался я. — Я так и подумал. Как-как я только что сказал, «сдерживает улыбку»? Кулак он сдерживает, а не улыбку! С таким выражением лица только на войну ходить. Я на всякий случай отодвинулся. — Ну а че, я не выспался, не привык так рано вставать, — бурчу я и сам понимаю, как жалко это звучит. По его выразительной мимике я почти дословно читаю, что он обо мне думает. Вкратце: ничего хорошего. — Не волнуйся за меня. Я больше не буду. — Садись, — сурово цедит он и перекидывает ногу через сиденье. — Я думал, ты умеешь ездить в двойке. Что, и все? Даже не обзовет никак? Я так не играю. Но я действительно не выспался, Динка, как и я, вставала поздно, а если вдруг по каким-то причинам надо было выезжать рано, просто не брала меня с собой. Я не возражал, мне и без ее фриков всегда было, чем заняться. Мы вообще с ней жили очень мирно. Если и ругались, то почти всегда я был инициатором, это меня что-то не устраивало, а она под меня подстраивалась. Поэтому мне было непривычно такое отношение со стороны Димы, он как будто все время провоцировал меня, заставлял подстраиваться под него, не велся на мои подначки и подколки, и в целом вел себя не так, как я от него ожидал. Иногда мне казалось, что я его бешу, но что его тогда заставляло общаться со мной? Что, например, заставило пригласить в эту поездку? Я бы понял, если бы мы вместе с Динкой поехали, но он не только не возражал против ее отсутствия, а практически заставил меня ехать без нее. Загадочный человек! И кофе-то я варю неправильно, и увлекаюсь ничем, и в двойке ездить не умею, видите ли. Такое ощущение, что я все время разочаровываю его. А хотелось бы наоборот. Очаровать. Тем временем впереди показалась какая-то движуха. Дима притормозил у некоего сооружения, похожего на пропускной пункт, и существо неопределенного пола в косухе с макаронами что-то ему прокричало и указало направление дальнейшего движения. — Байкфест? Серьезно? — Я расстегнул шлем, когда мы запарковались в строю мотоциклов всех мыслимых и немыслимых модификаций. — И вот ради этого ты вытащил меня из дома? Толпа пьяных, вонючих и бородатых? — Не ради толпы таких достойных людей, не обольщайся. — Назови мне хоть одну причину, почему мне это может быть интересно. — При чем тут ты? Я не ради тебя это затеял. Мне хотелось посмотреть, как ты будешь вести себя без Динки. Она слишком тебя подавляет. — Но блин! Почему байкфест-то? — простонал я. — Не мог чего-нибудь попроще придумать? — А! Ну… Просто так совпало. Мы с ребятами еще весной договорились, на какие мотослеты летим летом. Не волнуйся, от тебя ничего выдающегося не потребуется. Просто будь собой. Легко сказать. Чувствую себя блондинкой среди негров. Кругом куча пьяных, вонючих и бородатых, очень шумно и скрыться никуда невозможно. Хорошо, что Динка ни на какие мотослеты не летает, с нее сталось бы меня с собой потащить. — Это Лев, мы с ним проект делали, — представил меня Дима своим друзьям. — В смысле — делали? Мы уже закончили, что ли? — Ты — закончил. Съемки больше не нужны. А нам с Динкой еще обрабатывать и обрабатывать. — А ты фотик-то взял? — заинтересовался один из парней. — А то! И Дима полез в кофр. Друзья его все как на подбор были no club и free rider. Оказалось — чтобы специально позлить всяких членов модных клубов, гордящихся своими гербами, логотипами и прочими железными жопами. Типа они считают, если ты не в клубе, то не имеешь права ляпать что-либо себе на спину. Дурдом на выезде, в общем. — Сейчас еще рано, — объяснил мне некто Илья, прибывший из Чебоксар с нажопницей Светой. — Обычно к вечеру наступает время напиться и доебаться. На концерте обязательно кто-нибудь докопается, не могут они жить спокойно. Я так и не понял, зачем специально провоцировать всяких неадекватов. Ну free ты или lone, нафига это выпячивать так демонстративно, к тому же рискуя получить по фейсу. — Учти, я тебя спасать не пойду, — уведомил я Диму, когда он достал из кофра такую же куртку. — Не ходи, — согласился он. — Получить по морде сам справлюсь. Кстати, серьгу забыл снять, а то ухо порвут. — Страсти какие, — поразился я, а Дима вдруг взял мою руку и вложил в нее снятое колечко вместе со стаей мурашек, сразу ломанувшихся куда-то к локтю. — Сохрани это для меня. И вот знает же, зараза такая, как я на него реагирую, тем более, на его грассирующие «р», нарочно меня дразнит. Весь взбудораженный его прикосновением я зажал серьгу в руке. Это было настолько интимно, что я боялся выдать себя — взглядом и румянцем, немедленно окрасившим щеки. Блондины же вообще быстро краснеют, всю жизнь от этого страдаю. Я сбежал от него к костру. Ну костром-то это было сложно назвать, парни привезли с собой уголь и сейчас занимались шашлыком, а один из них неожиданно настраивал гитару. — А как ты гитару-то на мотоцикле привез? — поразился я. — Жесткий кофр и на пассажирскую подножку, — пожал плечами он, как будто это само собой разумелось. — Она у Ника вместо нажопницы, — пояснил Денис, который нанизывал куски мяса на шампур. — Так… Жителям Засранска слова не давали! — возмутился гитарист. Илья неприлично заржал. — Что, и в палатке… того… заменяет… — Чебосракам, кстати, тоже! — Что-то, когда ты в синие алкотяки попал, очень даже давали мне слово. И не одно. И все матерные. — А что это за история? — поинтересовался подошедший Дима. — О, это, братан, ИСТОРИЯ! — Илья откладывает телефон, в котором с кем-то переписывался, и устраивается поудобнее. — Неужели не слышал? Мне кажется, об этом уже знают даже глухие старухи в самых глухих деревнях. Короче. Ночь-полночь, я сплю, десятый сон вижу. Вдруг звонок — ааа, спасите-помогите, я тут в какой-то жопе мира, у меня моц не заводится, че делать, че делать, ты тут ближе всех. Как жопа называется, спрашиваю. И что, ты думаешь, он отвечает? Не знает он. Не знает. А чего тогда звонишь, спрашиваю. Сначала узнай. Потом звони. Я пока оденусь. Перезванивает. А связь — ну как в любой жопе, нифига не слышно. Что-то мне орет, я ни хуя не понимаю. Наконец расслышал — Синие Алкотяки. Ну правильно, думаю, какие еще могут быть алкотяки? Только синие. Я в карту смотрю, пытаюсь этих алкотяков найти — и ни синих, ни красных, никаких. Пробовал загуглить, мне только синие вина и коктейли предложили. Перезваниваю — и абонент не абонент. Я уж волноваться начал, если случилось чего, так и сгинет в своих несуществующих алкотяках. Пришлось весь маршрут его с лупой изучать в поисках чего-нибудь похожего. И знаешь, что оказалось? Никогда не догадаешься. Какие-то Синьял-Котяки. Деревня такая. Но надо же было так произнести, чтобы мне алкотяки приглючились! Все ржут, хотя явно эту историю не впервые слышат. — У кого чего болит называется, — ворчит гитарист, которого, как оказалось, зовут Ник. — А Старые Алгаши не у вас в области, случайно? Я их проезжал, когда сюда ехал. Как раз синим алкотякам компания будет. — Не, у нас только молодые al-kashi, — отшучивается Илья. — Ты давай уже, хватит болтать-то, песню запе-вай! — командует Денис. — Это я болтаю, оказывается! — возмущается Ник и берет первый аккорд. Пока жарится мясо, мы слушаем Ника, а после обеда неожиданно берет гитару Дима. Сколько еще в нем сюрпризов? Я хочу их все! У Димы голос довольно приятный, но негромкий. А вот песня мне совершенно не знакома. «Красная тень желтого льва», — поет он и ехидно на меня поглядывает. А я слушаю его бархатный голос (бархатный?) и залипаю взглядом на длинных пальцах, перебирающих струны. В лицо смотреть нельзя, все это слишком правильно прочитают. А он как будто манит, зовет меня за собой, выдергивает оттуда, где кончается грань прямого угла, и влечет туда, где начинается мгла. Пока мы ставим палатку, меня немного потряхивает от его близости, оказаться с ним в таком замкнутом пространстве и не иметь возможности этим воспользоваться — то еще удовольствие меня ожидает ночью. Надеюсь, он получит в глаз, и мне придется поцеловать, где болит. Я же знаю, что он как минимум не возражает против гомосексуальных отношений, только моего энтузиазма почему-то не разделяет. — Лёв, не провоцируй меня, — вдруг говорит он. Видимо, я и правда не слишком могу держать себя в руках. — А то что? — Трахну тебя. — Пффф. Может я тебя. — Вот поэтому. Но я сильнее. Так что… просто не доводи до этого. — Типа ты актив? — Да. — Без вариантов? — Без. — У-у-у… Я тоже. Ситуация как в анекдоте. Правда, там, кажется, два пассива было. Делаю еще одну попытку: — Но есть же другие приятные способы. Молчание было мне ответом. Вкупе с ехидным смешком. — Хотя бы к логопеду сходи и исправь свой дефект речи, — раздражаюсь я. — А он тут при чем? — При том, что у меня встает на это! — Может, лучше ты к психологу сходишь? — ржет Дима. — Или к психиатру? Кто там лечит сексуальные фетиши? — Ты, — обиженно огрызаюсь я, чем вызываю новый взрыв смеха, и ухожу к парням. Кажется, это становится традицией. Но с парнями надолго зависнуть не удалось, очень скоро все засобирались на концерт какой-то местной знаменитости, где рассчитывали активно потроллить клубных и получить от них пиздюлей. Я и так-то не очень люблю толпы народа, а если они сопровождаются всякими мордобоями — особенно. Решил прогуляться к реке, которую обещали где-то неподалеку. Но концерт меня настиг даже там, что же у сцены-то тогда творится? Привыкли пердеть своими мотоциклами, их громкие звуки не пугают. Тщательно накормив всех комаров в округе, я уже почти совсем смирился с тем, что нужно идти обратно и насиловать свои барабанные перепонки, но тут концерт внезапно закончился. Ну да, когда-то это должно же было случиться. Я вздохнул с облегчением, как вдруг жадные руки сжали меня, напугав до полусмерти. — Я нашел тебя, Львенок, — раздался довольный шепот у меня над ухом. — А меня кто-то поте… рял? — Я задохнулся, когда эти шаловливые ручонки проникли под толстовку и властно огладили живот. — Не делай так! — А то что? — Или ты все же решил мне отдаться? Я не пр… против. — Есть же и другие приятные способы, — мурлыкнул этот засранец и прикусил меня за ухо. Не знаю, что меня шарахнуло больше — его журчащие «р», различимые даже в шепоте, или этот эрогенный кусь, только у меня колени почти подогнулись. — Не надо, Дим! — почти взмолился я. — Я и так весь день… — Я видел. Пойдем в палатку. Он крупнее меня. Выше. Мускулистее. Сильнее. Ему хочется покориться. Сдаться. Хочется ощутить его тяжесть на себе. Кажется, я издаю какой-то звук, когда он проникает рукой мне в трусы, потому что слышу раздраженное шипение: — Будешь шуметь, я все прекращу! Ты меня понял? Ах, эти «пре»! И «кра»! Киваю и закусываю зубами край толстовки. Зачем такие сложности, мы же могли этим заняться дома и шуметь в свое удовольствие. А теперь даже целовать друг друга толком не получается, все тело вымазано репеллентом. Кроме, собственно, члена, который у Димы во рту, и мозга, который вроде не видно, но когда он отключается, то сразу видно. Вот сейчас, например. Кончаю молча и быстро, слишком уж день был… возбуждающий. Сначала дорога и тесные мотообъятия, потом серьга эта (не забыть ее вернуть), потом песня и это «трахну тебя» с такой вкусной «р». Дима отрывается от меня, и я вдруг понимаю, что он собирается спать, заворачивается в спальник. — А ты? — с недоумением спрашиваю я. — Разве не хочешь? — Не в этот раз. Будешь должен. Я в ступоре. Даже разборку не устроишь, шоу для соседних палаток не нужно ни нам, ни этим палаткам. — Это что было, — все же спрашиваю, — типа ты меня пожалел? Или за что-то наказываешь? — Ох, Лёвка… — Он потянул меня к себе и дотронулся губами. Нежно. Слишком нежно. И я его по-прежнему не понимаю. — Так лучше? Значительно. — Ты по морде-то получил? — вдруг вспоминаю я. — Неа. Они сначала докопались было, но нас быстро разняли, развели в разные стороны и запретили безобразия нарушать. — Ну вот, а мне как раз фонарь под твоим глазом сейчас бы не помешал, где-то тут была бутылка воды, не могу найти… — Я шарю вокруг себя, не нахожу и включаю фонарик в телефоне. — А, вот. Я пью и пузырьки бьют мне в нос, от чего я давлюсь и проливаю половину на себя. Ух как Дима меня полоснул взглядом как будто джедайским мечом напополам разрезал. — Еще раз так сделаешь, выебу. «Выеби», — чуть было не предлагаю я, но вовремя прикусываю язык. Если бы он сказал «трахну», я бы не устоял. «Выебу» — более гуманное слово. В нем нет «р». Я боюсь, что утром проснусь совершенно один.