Мой милый друг

      

      Сумерское небо быстро тускнело, с каждой минутой добавляя себе все больше графитовой краски. Тяжелое, налитое свинцовыми тучами, оно будто бы спешило угнаться за темнотой ночи, не подозревая, что совсем скоро и без того станет черным. Вечер ощущался волнительно туманным. Местные жители торопились заблаговременно закрыть ставни на окнах своих домов, предчувствуя приближающийся ливень: женщины суетливо сворачивали лавочки с фруктами, проверяя количество вырученной за день моры в карманах, пока мужчины укладывали оставшийся товар в небольшие телеги, предусмотрительно укрывая его расписной тканью.        Кадзуха наблюдал за городской суетой сверху вниз, прислонившись к перилам узкого балкона, и вдыхал аромат чистейшего озона. Свежесть, более присущая морскому воздуху, навевала воспоминания о путешествиях с Бэй Доу, и юноше было сложно удержать трепет в сердце. О, как давно он не был на Алькоре… Как же давно.       Где-то вдали раздались первые раскаты грома, а чуть погодя небо над горой Девантаки озарилось светом прекрасных узоров молний. Их разряды — такие яркие, неуправляемые. Убеждали одним лишь своим видом сбежать подальше, скрыться от грядущей опасности, но в то же время… неумолимо притягивали к себе взор. Заставляли замереть и смотреть, смотреть, смотреть…       — Совсем как ты, мой милый друг.       Тихое замечание слетело с губ прежде, чем Кадзуха успел обдумать его, и мгновенно рассеялось в разреженном воздухе.       Этот город заставил поэта отвыкнуть от разговоров с самим собой, и за подобное его, наверное, стоило бы поблагодарить. Скитаясь по равнинам и морям, Кадзуха находил дом в собственном разуме, а покой — в собственных словах, что складывались в витиеватые хокку и растворялись в пении птиц. Одиночество всегда было приятной обыденностью, и променять его на шумный, пестрый Сумеру, где каждый день похож на праздник, — значило изменить самому себе. Кадзуха знал это и все равно променял. Сложно противиться сердцу, которое молит оставить пустые скитания. Оставить все, лишь бы иметь возможность видеть рядом прекрасного юношу с глубокими синими глазами, в которых плещется весь мир. Что ж…       Пряча взгляд в бескрайнем графитовом небе, Кадзуха позволил воспоминаниям в последний раз унести его мысли.

༺ ◦ ༻

      — Ух, ну и пекло! Ребята, отдать якорь: мы здесь надолго…       Утреннее солнце освещало Порт-Ормос, даруя жителям небольшого городка блики на морской глади и переливы на черепицах выцветших за минувшее лето крыш. В тот жаркий день знаменитый Алькор впервые пришвартовался к берегам страны мудрости, и восточный ветер ласково трепал его спускающиеся паруса. На сей раз Бэй Доу должна была заняться вопросом о поставках товаров между Ли Юэ и Сумеру — разумеется, по совершенно секретной просьбе Нин Гуан — и, судя по всему, остановка в регионе обещала быть длительной. Впрочем, Кадзуха, неизменный матрос полюбившегося судна, был не против исследовать неизведанные ранее территории тропической природы. А потому, пожелав боевой подруге удачи в деловых вопросах, спешил скорее сойти с корабля.       И тогда, впервые ступив на землю Дендро Архонта, он увидел его — молодого человека с причудливой иссиня-черной шляпой каса на голове. Заносчивый и бестактный, тот спорил с кем-то из местных торговцев, не смущаясь внимания, которое привлекали к себе его громкие речи.        — …По-твоему, из этого можно сварить хороший кофе? Сейчас же принеси мне качественные зерна, иначе твоя лавочка пойдет ко дну, — угрожающе шипел на побледневшего мужчину привлекательный незнакомец, перевалившись через прилавок. — И не надейся, что я выражаюсь фигурально. Все-таки мы возле воды…       Кадзуха еще не знал, но смутно предчувствовал, что это — та самая точка невозврата.       Там, на маленьком рыночке вдоль берега незнакомой страны, он впервые потерял себя в чужом лукавом взгляде, столь неожиданно обращенном в его сторону.       — …А ты на что уставился? Какие же нынче вездесущие туристы пошли… — брошенная как бы между делом фраза вызвала кроткую улыбку, которую Каэдэхара не смог сдержать, даже если бы хотел.       Судьбе было угодно, чтобы они встретились вновь. И они действительно встретились: уже на следующий день в одной из книжных лавок центрального города. Кадзуха хотел взять почитать что-нибудь легкое на время длительного пребывания в Сумеру и уже было нашел нужный стеллаж, как вдруг заметил знакомую шляпу, мелькнувшую среди пестрых обложек.       — Очередное бульварное чтиво… Какую только чушь не публикуют… — тихо бормотал себе под нос темноволосый юноша, склонившись над новинками привезенной из Фонтейна литературы.        Ровная осанка и прямые, чуть угловатые плечи выдавали в нем человека голубых кровей, но сюгэндо сглаживали весь внешний аристократизм, наделяя облик духом свободы. Тонкие пальцы с выраженными костяшками неспешно перебирали выставленные книги, и Кадзуха позволил себе ненадолго задержать на них взгляд. Отчего-то молодой человек сильно интересовал его воображение, так что найти предлог заговорить с ним не составило особого труда.       — Я мог бы помочь тебе с выбором.       Незнакомец пренебрежительно фыркнул, словно и не был удивлен внезапному вниманию к своей персоне. Обернувшись, он скептически оглядел нарушителя спокойствия с ног до головы и хитро сощурил глаза:       — Ты тот любопытный турист из порта, — утверждение без капли вопросительной интонации. — Ну и как же ты собрался мне помогать?       Вместо ответа Кадзуха вытащил из дорожной сумки маленький сборник стихов и протянул его юноше. Книга в изрядно потрепавшемся переплете — то немногое, что он всегда носил при себе еще со времен странствий по Инадзуме. Неизменная поэзия для неизменного поэта.         — И что, просто отдашь ее мне? — вопреки саркастичному тону незнакомец бережно огладил корешок книги и вгляделся в выцветшие буквы на обложке. — Стихи… хм. Я не участвую в благотворительных акциях.       — Это не благотворительная акция, — Кадзуха улыбнулся краешком губ, не без удовольствия замечая промелькнувший интерес в синих глазах. — Я отдам тебе книгу, если ты согласишься показать мне город.       — Какая прелесть. По-твоему, я похож на экскурсовода?       — Не похож, — Каэдэхара качнул головой, зачарованно вглядываясь в точеные черты лица, и заговорщическим шепотом добавил: — Но и я, знаешь ли, не турист.       И тогда незнакомец впервые усмехнулся. Уголки его губ игриво скользнули вверх, и Кадзухе на мгновение показалось, что это самое прекрасное проявление эмоций из всех, что он когда-либо наблюдал на чужих лицах.        В тот день они гуляли по городу до позднего вечера.       Удивительно, но даже спустя время Кадзуха так и не смог найти причину, по которой юноша на самом деле тогда согласился на эту наглую сделку. Возможно, то было случайное стечение обстоятельств? Быть может, поэт смог заинтересовать его, сбить беспросветные рутинные будни, в которых тот утопал, не имея возможности выбраться?… Так или иначе, странная просьба показать город в качестве платы за старенький сборник стихов стала поводом для начала их маленькой игры в случайное приятельство.        И Кадзуха соврал бы, если сказал, что не был заинтересован в ее продолжении.        У юноши, пожелавшего назваться Странником, был приятный голос с нотками хрипотцы. Этим голосом Каэдэхаре рассказывали истории о шумном и пестром Сумеру, сетовали на крикливых сумеречных птиц и диких тигров ришболандов, которых «по своей очевидной любознательности ты имеешь счастье встретить, Кадзуха». А Кадзуха, в свою очередь, слушал и не мог скрыть улыбку, потому что юноша с неизменно недовольным выражением лица явно не испытывал восторга от описываемого города, как не испытывал его и от поэзии.        И тем не менее он продолжал свои рассказы о Сумеру, крепче сжимая в руках приобретенный сборник стихов.       После той «экскурсии» день и ночь успели сменить друг друга десятки раз, а Кадзуха больше не принадлежал себе ни на йоту. Предлагая очередную встречу, — всякий раз без особых надежд — он с удивленной улыбкой замечал согласие, граничащее с предвкушением, в чужих обворожительных синих глазах, и вскоре совместные прогулки по городу превратились в приятную обыденность.       Несмотря на не самый простой характер, Странник оказался невероятно интересным собеседником. Кадзухе иной раз думалось, что тот прожил далеко не одну сотню лет, чтобы обогатиться таким количеством знаний о разных сферах жизни. Молодой человек, почти никогда не снимающий шляпу, был лишен любых предрассудков и внутренних ограничителей. Свободный, не считающийся с чужим мнением, позволяющий себе быть таким, каков он есть…       То, что большинство посчитало бы в нем недостатком, виделось Кадзухе до смешного правильным.        Они продолжали встречаться случайно на улицах города и неслучайно в таверне Ламбада, где за дальним столиком обсуждали историю, литературу и природу различных явлений. Временами их взгляды не сходились: в такие моменты Странник не выдерживал собственного раздражения и выдавал очередную колкость, на что обезоруженный Кадзуха опускал взгляд, пряча улыбку за выбившимися прядями волос.       — …Неужели ты всерьез полагаешь, что боги способны нести в мир что-то кроме лжи и глупости? — размышлял в один из таких вечеров Странник, подпирая подбородок раскрытой ладонью и изредка поглядывая на компанию за соседним столиком. — Ты ведь жил в Инадзуме под взором той, кто зовет себя защитницей вечности. Ха, единственное, что она умудрилась защитить — это свою репутацию, когда истинное положение вещей в ее стране стало очевидным даже младенцам. Думаешь, если стекляшка у тебя за спиной светится бирюзовым, а не фиолетовым, это сильно меняет суть дела? Все Архонты одинаковы.       Таверна в послеобеденное время полнилась тихими голосами тех немногих сумерцев, кто осмелился пропустить бокал-другой в разгар рабочего дня.       Странник, к слову, не был большим поклонником людных мест, но заведение Ламбада приходилось ему по душе именно благодаря атмосфере спокойствия, царящей в здешних стенах. Так что уже через неделю после знакомства, заслышав жалобное урчание живота своего спутника во время очередной прогулки, он практически приволок Кадзуху на второй этаж этой уютной таверны, где с невозмутимым выражением лица усадил за расписной столик и сообщил о том, что Ламбад «единственный человек во всем Сумеру, кому без особых последствий можно доверить свой желудок».       Что же входило в «не особые» последствия, Кадзуха уточнять не решился, доверившись не только своему новому спутнику, но и этому самому Ламбаду. И не зря, надо сказать — кухня в таверне действительно оказалась просто потрясающей.       Так что теперь, уплетая какое-то традиционное блюдо с ни о чем не говорящим названием «фаттех», он с довольной улыбкой слушал размышления Странника об Архонтах и их прегрешениях.       — …Из твоих рассказов мне показалось, что ты довольно близок с малой властительницей Кусанали, — закончив с трапезой, как бы невзначай напомнил Кадзуха, на что собеседник только закатил глаза, молчаливо принимая этот маленький просчет в собственных выводах. — И неужели ты станешь отрицать, что глаза бога не просто так наделены разными элементальными энергиями? Ты, как и я, по какой-то причине получил благословение именно Анемо Архонта, так что…       От подобного сопоставления Странника забавно передернуло. Медленно перегнувшись через стол, он вгляделся в провокационно безмятежное выражение на чужом лице и опасно сощурился:       — Только не говори мне, что ты наделяешь Анемо глаз бога каким-то сокровенным смыслом, — елейным голоском протянул юноша.       Возмущение, сквозившее в его чарующих глазах, настолько сильно контрастировало с выбранным тоном, что Кадзуха не смог удержаться от искреннего смеха, чем окончательно выбил почву из-под ног своего собеседника.       — Хорошо-хорошо, сойдемся на том, что мы оказались в одной команде волею случая, — вдоволь насладившийся эффектом поэт в примирительном жесте поднял ладони.       — С такой «командой» и противники покажутся благодетелями…       Тем вечером они сидели в таверне всего ничего, но Кадзуха уже успел распробовать несколько сортов главного местного напитка. Странник, который, по его словам, вообще-то предпочитал чай, заверил, что хороший кофе может стать неплохой безалкогольной альтернативой саке в бессонные ночи, и поэту ничего не оставалось, кроме как пить эту странную горькую жидкость под подозрительно насмешливым взглядом.       Теперь же, заканчивая третью по счету чашку подряд, он едва мог расслышать голос Странника за бешеным стуком собственного сердца.        — Ах, это… — юноша хитро сощурился, наблюдая за тем, как тот опасливо приложил руку к груди. — Забыл предупредить: от чрезмерного употребления кофе у людей обычно повышается не только бодрость, но и давление. Тц-тц-тц… Какой же я невнимательный.       Кадзуха тихо выдохнул и в наигранно укоризненной манере покачал головой:       — Меня пытались убить многими способами, но твой — определенно самый интересный.       — Если бы я действительно хотел убить тебя, то вместо кофе предложил огненную воду прямиком из Снежной, — с толикой злорадства в голосе протянул Странник, более не пытаясь скрыть довольную ухмылку. — Так что пей и радуйся моей благосклонности…       Ближе к полуночи, когда природа наконец затихала, они обычно поднимались в горы: куда-нибудь в сторону храма Пардис Дхяй или Алькасар-Сарая — где Кадзуха, прекрасно помня о тех злополучных чашках кофе, в отместку поил спутника крепким вином и рассказывал о своих путешествиях в море. Тогда Странник прекращал все свои насмешки: лишь поудобнее устраивался на узорчатой ткани и внимал каждому произнесенному слову, делая небольшие глотки прямо из горлышка бутыли.        Неизменно круглая, безжизненная луна заливала его лицо своим тусклым светом, отчего то делалось белоснежным, словно снега в горах Драконьего Хребта. Темные, окропленные красным вином губы столь живо контрастировали с этой призрачной бледностью, что Кадзуха время от времени сбивался с повествования и замирал, засматриваясь на их блеск.        — …Если ты устал, мы можем продолжить разговор в другой раз. Незачем себя мучить, — предложил Странник, заметив на себе очередной немигающий взгляд алых глаз.        — Я совсем не мучаю себя, нет… — Кадзуха качнул головой, и рассеянная улыбка тронула тонкую линию его губ. — Знаешь, временами мне кажется, что я сплю. Что все происходящее со мной в этой стране — всего лишь прекрасный сон, который вот-вот закончится. Странное чувство…       Атмосфера вокруг позволяла расслабиться и говорить вслух о том, о чем иной раз не хотелось даже просто думать. Возможно, так действовал алкоголь или же человек, сидящий всего в метре от него — так или иначе Кадзуха ощущал в сердце приятный покой и желал разделить его, даже не подозревая, что Странник чувствовал в этом неменьшую потребность.       — Будь это так, разве ты бы не хотел проснуться? — задумчиво спросил он.       Поэт нежно улыбнулся, покачав головой.       — Отнюдь. Если это сон, то я бы хотел задержаться в нем подольше.       От долгого сидения в одном положении мышцы во всем теле порядком затекли, так что Кадзуха огляделся в поисках места, где бы можно было поудобнее устроиться. Трудно сказать, виновата в этом сонливость или все та же атмосфера ночи располагала к безумным идеям, но уже через пару мгновений он придвинулся ближе к Страннику, чтобы, минуя десятки барьеров чужого личного пространства, аккуратно уложить голову на его колени.        Снедаемый легкой тревогой, Кадзуха ожидал, что тот возмутится его бестактности или, как минимум, отпустит какую-нибудь колкость на этот счет. Но, к его удивлению, Странник лишь отрывисто выдохнул и осторожно сдвинул ноги, позволяя удобнее устроиться в выбранном положении.        Время теряло свой счет, но двое продолжали безмолвно наслаждаться видами ночного Сумеру. Каэдэхара вслушивался в шум развевающейся на ветру листвы, снизу вверх наблюдая за тем, как аккуратный кадык едва заметно натягивал полупрозрачную кожу всякий раз, когда Странник делал очередной глоток вина. Ему хотелось бы знать, о чем в то мгновение думал юноша с глубокими синими глазами, но задавать прямые вопросы было не в его правилах. А потому поэт молча продолжал любоваться холодной, на грани с чем-то божественным, красотой бесстрастного лица, не разрушая хрупкую магию ночной тишины.       — Какими бы прекрасными ни были грезы, в них все равно невозможно остаться навсегда, — спустя долгие минуты молчания вновь заговорил Странник. Опустив голову, он вдруг склонился к лицу Кадзухи близко-близко и уже тише добавил: — Так скажи мне, стоит ли игра свеч?       Легкая дрожь пробежала по телу, когда прохладная ладонь легла на затылок и ловко ослабила резинку, все это время сдерживающую волосы в небрежном хвосте. Белоснежными нитями те рассыпались по чужим коленям, и Кадзуха удовольственно прикрыл глаза, чувствуя, как тонкие пальцы Странника невесомо прошлись вдоль каждой пряди.       — Не попробовав, не узнаешь.       Той же ночью, засыпая в своей каюте, он продолжал фантомно ощущать чужие прикосновения, размышляя о том, что, возможно, их разговор шел вовсе не о простых грезах.       В редкие дни, когда они не успевали увидеться, Кадзуха в одиночестве бродил по вытоптанным тропинкам местных лесов и изо всех сил старался не думать о таинственном юноше с глубокими льдистыми глазами. Подолгу любовался сумеречными птицами и назло чужим предостережениям наблюдал за тиграми ришболандами, притаившись под сенью листвы адхигамы. Но все попытки забыться были тщетными, потому что Странник не покидал ни один из уголков его сознания.       Словно самое настоящее наваждение, манящая Фата-моргана, он представал перед Кадзухой, стоило тому хотя бы на мгновение прикрыть глаза.       Между ними происходило «что-то», и это «что-то» не поддавалось ни одному разумному объяснению. Оба были взрослыми людьми, и Кадзуха прекрасно понимал, что все их беседы и прогулки уже давно вышли за рамки простого приятельства. Несмотря на это, неизвестные чувства, зарождающиеся в сердце, не хотелось укоренять — поэт слишком сильно ценил свою свободу и не стремился сближаться с кем-либо, ведь любые отношения требовали вовлеченности и определенной формы зависимости от партнера.       Странник явно придерживался схожих взглядов. Недоверие к людям, любовь к одиночеству и довольно внушительные личные границы ясно давали понять, что он, как и Кадзуха, сторонился отношений.       Однако чем больше времени они проводили вместе, тем чаще Каэдэхара ловил себя на мысли, что их строгие принципы странным образом смягчались, становились гибче и плавнее. Каждый раз, когда очевидно нетактильный Странник будто случайно вдруг касался его волос, придерживал за руку во время разговора или позволял лежать у себя на коленях, юноша задумывался о том, что, возможно, желал получить большее.       Одинокими ночами, сидя на носу Алькора, он невидящим взглядом смотрел в темноту моря, невольно представляя тонкую линию чувственных губ, плавный переход от шеи к точеным ключицам и глубокие, словно сама бездна, глаза. Ему хотелось бы списать свои чувства на простое очарование чужой привлекательностью, но красота этого юноши была всего лишь обложкой. Гораздо важнее, что и сложный внутренний мир, скрывающийся на страницах этой «книги», интересовал Кадзуху не меньше.        И это не могло не тревожить странствующего самурая, поклявшегося самому себе никогда не останавливаться, продолжать свой путь вопреки мирским желаниям и потребностям во что бы то ни стало.       — …Кто же все-таки смог завладеть твоим сердцем, паренек? — в одну из таких ночей поинтересовалась ненадолго вернувшаяся на корабль Бэй Доу, не выдержав печальной улыбки своего верного матроса.        На это Кадзуха лишь покачал головой, не отводя задумчивого взгляда от далекой линии горизонта:       — Всему вопреки      Сердце мое навеки       Ветру обещано.       — О, меня не обманут твои загадочные стишки — я узнаю этот блеск в глазах из тысячи, — женщина хитро сощурилась, кладя ладонь на укрытое хаори плечо. — Ты совершенно точно влюблен, Каэдэхара Кадзуха. Что же ты будешь делать, когда настанет время плыть дальше…       Шли недели пребывания в стране мудрости, но для Кадзухи они теперь исчислялись секундами. Слова боевой подруги о скором возвращении в море отрезвили не хуже ледяной воды, и поэт с замиранием сердца ждал этого момента, борясь со смутным желанием не покидать свою прекрасную грезу.        С каждым днем он все больше узнавал о юноше, что так прочно засел в его мыслях.        С каждой ночью все больше тосковал по неминуемо приближающемуся будущему, пророчащему разлуку.       Заканчивая свои немногочисленные дела, Кадзуха спешил на улицу Сокровищ, ведущую к Академии, где проходили лекции Странника. В руках — очередной сорт горького чая, ведь «чем горче, тем лучше», в дорожной сумке — ткани, потому что, как выяснилось, Странник мастерил потрясающие куклы и с довольной ухмылкой обещал научить этому нелегкому ремеслу своего нового протеже в мире искусства.        Тот вечер был похож на все предыдущие: все та же улица Сокровищ и неизменно безмятежная улыбка предвкушения очередной встречи на устах. Кадзуха стоял, расслабленно прислонившись спиной к дереву, и с любопытством оглядывал лица студентов, выскользающих из витражных дверей… До тех пор, пока его внимательный взгляд не приметил среди толпы знакомый силуэт.        В этот раз Странник выглядел необычайно сосредоточенным, и если бы поэт не был с ним знаком, то, возможно, даже нашел бы того взволнованным.       — Дай мне свою руку, — не здороваясь, потребовал юноша. — Я хочу отвести тебя в одно место.       Кадзуха только и успел, что послушно протянуть ладонь, как за нее тут же ловко ухватились и потащили дальше по винтовой дорожке, уводя навстречу толстым ветвям, окутывающим величественный храм Сурастаны. Когда они наконец поднялись на самый верх, солнце уже близилось к закату, и пушистые алые облака сгущались вокруг его последних лучей. Бесспорно, это была самая прекрасная вершина, на которой Кадзухе только удавалось побывать, но почему-то все, о чем он мог думать, это о прохладных пальцах, по-прежнему мягко сжимающих его ладонь.       — Держись крепче, нам нужно залезть на дальнюю ветку, — шепнул ему куда-то в шею Странник и первым перешагнул невысокий парапет каменной площадки, утягивая за собой ни минуты не сопротивляющегося спутника.       В считанные мгновения они оказались на краю самой широкой ветви Великого дерева. От высоты и простора приятно кружило голову, и, повинуясь неведомому порыву сердца, Кадзуха тут же наклонился, стараясь высмотреть маленькие домики горожан. Совсем крошечные, точно песчинки на берегу моря, они виднелись у самых корней, и это зрелище просто не могло не завораживать. Как не могли не завораживать живописные горы, во всей красе представшие перед чувствительным взором поэта.       — Я люблю приходить сюда в свободное время, — тихо начал Странник, тоже осматриваясь по сторонам. — Здесь никогда не бывает лишних глаз и ушей, поэтому можно не беспокоиться о том, что кто-то может тебе помешать.       — Это невероятно… — восторженно вымолвил Кадзуха и обернулся к нему: — Я никогда не видел места прекраснее. Скажи, почему ты привел меня сюда? И… почему именно сегодня?       Казалось, озвученные вопросы застали Странника врасплох. На прекрасном лице больше не было места для привычной иронии, а в глазах, по обыкновению выражавших лишь лукавство, теперь тускло мерцала несвойственная их обладателю отрешенность.       — Знаю, твое пребывание в Сумеру подходит к концу. И раз уж я показываю тебе город, было бы кощунством с моей стороны проигнорировать это место, — уголки его губ дрогнули в подобии улыбки: — Все же ты отдал мне свой любимый сборник стихов.       — Действительно, стоящая плата, — Кадзуха удивленно усмехнулся. — Но разве я не нарушаю особенный покой этого места своим присутствием?        Льдистые радужки сверкнули в теплых лучах уходящего солнца.       — Ты — нет.       Нога, на которую приходилась большая часть веса, неожиданно соскользнула с выступа, но Кадзуха словно и не почувствовал потерю точки опоры. Вероятно, потому, что Странник собственноручно выбил ее у него из-под ног всего парой слов, и теперь, вновь и вновь прокручивающий в голове услышанное, поэт даже не пытался удержаться. Да и разве нужно? Во все глаза он смотрел на прекрасного юношу, пока неминуемо съезжал навстречу пропасти.       — С ума сошел?! — встрепенулся Странник, тут же притянув его к себе, и испытующе вгляделся в зачарованное выражение на бледном лице. — Ты же мечник, где твоя хваленая устойчивость? А если бы я не успел тебя схватить…       Но Кадзуха не слышал его. Он продолжал глядеть в эти синие-синие глаза, подернутые пеленой волнения, и не мог унять бешеный ритм собственного сердца. Сердца, что колотилось так быстро совсем не потому, что его носитель был на волосок от смерти, нет.       Теперь Кадзуха совершенно точно нашел себя в этом безудержном потоке мыслей и чувств, что мучили его столь долгое время.        Где-то на фоне Странник продолжал сердиться и, определенно, собирался сказать что-то еще, но в тот же миг был лишен этой возможности. Аккуратно Каэдэхара подтолкнул его к изгибу ветви, подальше от края. А после, поймав замешательство в выразительных глазах, порывисто накрыл его губы своими, выбив из них тихий, утонувший в тягучем поцелуе вздох.       Губы Странника были совершенными. До невозможного нежными, совсем не искусанными и не обветренными, как у самого Кадзухи, большую часть времени проводившего в обители морского бриза. Мягко лаская и прикусывая их, поэт теснее прижимал к себе юношу и с благоговением вдыхал пряный аромат его масляных духов.       Мысли в голове путались, заплетались в странные узлы, заставляя сомневаться в правильности поступка: быть может, стоило для начала спросить разрешения? Хотел ли он того же или... Нет. Нет-нет, в бездну эти правила приличия — Кадзуха желал этого язвительного, насмешливого, временами хмурого и грубого Странника до дрожи в коленях, желал с первого прикосновения, с первого разговора, с первого… взгляда. И теперь, когда он был до безумия близко, Кадзуха не мог позволить себе упустить такую возможность.       Руки нетерпеливо оглаживали бархатную кожу шеи, вели выше, к волосам, чтобы наконец, столкнув куда-то вниз мешающую шляпу, пропустить их меж пальцев и выбить очередной хриплый вздох у Странника. Это все сон, волшебный сон, не иначе, ведь юноша с прекрасными синими глазами позволял себя ласкать. Отвечал на поцелуй так же порывисто, и Кадзуха, не помня себя от разгорающегося пожара в сердце, тихо стонал в эти чувственные, нежные губы.       Быстрее, глубже, теснее, пока эта греза не исчезнет… Пока реальность вновь не заявит о своих правах, оставляя за собой лишь горечь пустых сожалений.        Они целовались так, словно это самое Великое дерево вот-вот рухнет, и надежды на спасение нет, а значит все прочее тщетно и бренно.       В то застывшее на границе времен мгновение существовали лишь закатное небо, далекие горы и двое бренных скитальцев, сгорающих в пламени собственных чувств.       Но вот солнце окончательно скрылось за горизонтом, и наваждение исчезло: растворилось в воздухе серой дымкой так же быстро, как и возникло. Странник, придя в себя первым, отстранился, красноречивее любых слов выставив вперед подрагивающую ладонь. С совершенно несвойственной для себя рассеянностью он посмотрел на мерцающий огнями город у подножья дерева и нервно усмехнулся:       — Как жестоко. Зачем же ты все усложняешь?        — Я больше не могу бороться со своим сердцем, — Кадзуха покачал головой и трепетно, с особой осторожностью накрыл его ладонь своей, боясь вызвать еще большее напряжение. — Если ты не чувствуешь того же, и я доставил тебе неудобства, прошу проще…       — Какая разница, что я чувствую? — одернул его Странник и тут же, словно жалея о выбранном тоне, ответно сжал придерживающую его руку. — Совсем скоро ты вновь отправишься в плаванье. Будешь путешествовать по миру, сочинять свои хокку и слушать ветер, а я… — он осекся и, немного помолчав, все же повернулся к поэту. — В моей жизни было слишком много тяжелых прощаний, Кадзуха. Не нужно дарить мне новые.       — Даже если я скажу, что впервые сам не готов прощаться?        Образовавшая тишина сдавливала горло не хуже веревки, но Странник разрушил ее, неожиданно рассмеявшись. И в этом смехе, казалось, был слышен звон тысячи надежд, что были разбиты задолго до этого разговора, до той роковой встречи в порту. Кадзухе был хорошо знаком этот звон, потому что он слышал его изо дня в день в собственном сердце всю свою сознательную жизнь.        — В тебе говорит юношеская горячность, — с горькой усмешкой на губах прошептал Странник и высвободил свою ладонь из чужой хватки, уклоняясь от взгляда исполненных тоски глаз. — Поверь мне, это пройдет.        Но ничего не прошло.        С того вечера Странник избегал любых случайных и неслучайных встреч, и спустя десятки попыток Кадзуха перестал его искать. Он больше не стремился покидать палубу Алькора и вслушивался в далекие крики сумеречных птиц, сидя в наглухо запертой каюте. Бэй Доу вновь была занята вопросом о поставках, матросы же ошивались в прибрежных тавернах, и Каэдэхара медленно сходил с ума в окружении собственных теней, что норовили погрузить его рвущееся сердце в пучину еще большего отчаяния.        Кадзуха был потерян окончательно и бесповоротно, когда понял, что больше не может сочинять свои хокку. Слова более не выстраивались в витиеватые строки о полотне цветов и водной глади, потому что в голове был лишь он. Полупрозрачная кожа, острые скулы и насмешливый изгиб бровей, линия приоткрытых, таких мягких наощупь губ и звездное небо в глазах — Кадзуха все сильнее тонул в этих образах, днем и ночью представляя рядом того, кто нарушил вечный покой в его сердце.        Даже ветер, единственный верный спутник, тоже теперь безмолвствовал — вместо него поэт снова и снова слышал в голове томный, хрипловатый голос и не мог справиться с давящей болью в груди, потому что скучал.        Невозможно сильно скучал.       Холодными ночами он просыпался от слишком жарких снов, в которых Странник под ним задыхался в собственных стонах и целовал его так же глубоко и чувственно, как в тот самый вечер. И тогда уже сам Кадзуха, весь раскрасневшийся, еще не отошедший от столь желанных видений, ласкал себя с одним-единственным именем на искусанных губах.       Его сводили с ума муки выбора. Пугали мысли о том, что человек, которого он знал всего ничего, завладел его сердцем настолько, что теперь Кадзуха был готов отступиться от своего прежнего пути. Позволить клинку затупиться, а природе — умолкнуть. Оставить путешествия, друзей и свою призрачную свободу… Но можно ли считать себя свободным, если не позволять собственному сердцу вести бренное тело вперед, навстречу неведомым, но таким желанным чувствам?…       Кадзуха не знал ответов и сгорал в синем пламени сомнений, день за днем увядая в закрытой каюте. Так продолжалось несколько недель, пока не наступил роковой день отплытия.       — …Ты уверен? Хорошо все обдумал?       Они находились на палубе Алькора, за несколько минут до поднятия якорей, и южный ветер ласково трепал каштановые волосы Бэй Доу, что стояла, оперевшись каблуком на выступ фальшборта. Ее не покрытый повязкой глаз цвета спелой вишни необычайно серьезно смотрел за линию горизонта, а губы сжимались в тонкую линию, что красноречиво намекало на важность обсуждаемой темы.       — Уверен.       — Что ж… — наконец вымолвила она, и привычная улыбка украсила ее румяное лицо, — тогда дерзай. Но знай: мы не прощаемся, парень. Однажды ты обязательно заявишься ко мне на борт, и я приму тебя, как в старые добрые времена… Как бы там ни было, для тебя всегда найдется место на Алькоре.       Кадзуха улыбнулся, благодарно склонив голову перед женщиной, которая навсегда останется его семьей, как бы далеко он ни находился от флота Южного Креста.       Юноша знал, что будет скучать. Но единственное, чего сейчас по-настоящему желало его сердце — снять маленький домик с видом на улицу Сокровищ, что витиеватой тропой вела к дверям Академии. Он все решил. Прощание с родным кораблем и его обитателями пусть и отдавало тоской в сердце, но не могло сравниться по силе с той, которую Кадзуха ощущал последние пару недель. А потому, тепло попрощавшись с Бэй Доу и матросами, он собрал то немногое из вещей, что у него было, и ринулся в город навстречу новой жизни.       — …Ты пожалеешь об этом.       Это забавное заявление стало первым, что сказал Странник, когда спустя пару дней Кадзуха вручил ему дубликат ключей у порога их нового дома. Но ухмылка и недоверчивый прищур не могли ввести в заблуждение, потому что поэт прекрасно видел мерцающее счастье в полюбившихся синих глазах.       Странник, впрочем, бросаться на чужую шею от восторга действительно не спешил. Ровно как и в тот день, когда только-только покинувший корабль Кадзуха нашел его на той самой вершине Великого дерева сидящим с бутылкой вина и таким знакомым сборником стихов в руках. Он знал, что этот язвительный, временами грубый и своевольный человек скуп на проявление радости. Знал, а потому не был удивлен его тираде из обвинений в глупости принятого решения остаться в Сумеру.       Не был удивлен и последовавшему за этим жадному поцелую, срывающему со Странника все маски и раскрывающему перед поэтом простую истину — он тоже хотел, чтобы Кадзуха остался.        Он тоже скучал.       И теперь, оглядывая небольшие комнаты, словно кот, прикидывающий масштабы своей новой территории, Странник мог язвить столько, сколько его душе было угодно, потому что Кадзуха все прекрасно понимал. Облокотившись спиной на перила небольшого балкона, он с улыбкой наблюдал за тем, как тот забавно переступает через полупустые коробки с недавно приобретенными на базаре вещами и ворчит что-то себе под нос.       — Так о чем же там я должен пожалеть?       Их взгляды вновь пересеклись, и Странник тихо фыркнул. Закончив свой «осмотр», он тоже вышел на веранду и глубоко вдохнул теплый, напитанный пряностями и специями с ближайших торговых лавочек, воздух.       — Ты отказался от своей свободы, Кадзуха. Поверь, отношения со мной — далеко не подарок, и я вряд ли стою такой жертвы, — пояснил он, хмуро вглядываясь в перистые облака, укрывающие вершины далеких гор.        — Все верно, такой жертвы ты не стоишь, — согласно кивнул Каэдэхара и бережно развернул его к себе за плечи, чтобы наклониться к приоткрытым губам и тихо-тихо в них шепнуть: — ты стоишь намного больше. В десятки, сотни раз больше, чем все мои странствия. Ты и есть моя свобода, мой милый друг.       В одном Странник не лукавил — отношения с ним действительно были далеки от того, чтобы их можно было назвать «подарком». Они скорее напоминали нескончаемый ураган, сносящий на своем пути все неустойчивое и неопределенное. Вспыльчивый и свободолюбивый, Странник бежал от любых компромиссов, предпочитая тихим вечерам в объятьях дискуссии за горьким чаем. Совершенный в своем несовершенстве, он сводил Кадзуху с ума несговорчивостью, выбивал почву из-под ног едкими высказываниями, ругался каждый раз, как в последний, и никогда — о, Архонты, никогда — ни за что не просил прощения.        Впрочем, Кадзуха превосходно справлялся с этой грозой в человеческом обличии.       — …Ты просто невыносим! И это я, по-твоему, упрямец?! Кадзуха, еще один хокку вместо нормального ответа, и я отправлю тебя на твоем же ветреном потоке прямо в Бездну, слышишь? Ни один глаз твоего хваленого бога тебя не спасет!       — В череде споров,       Милый друг, ты пылаешь —       Околдован тобой.       — Ты сам напросился…       Но если днем Странник сражался с ним за каждое брошенное слово, то ночью, утомленный бесконечными дебатами и пререканиями, бился в сладостных судорогах, седлая бедра поэта и шепча его имя на всех языках Тейвата. Они занимались любовью на кровати в их новом доме, за дальними стеллажами в пыльной библиотеке Академии, в темных закоулках улицы Сокровищ, под сенью листвы в лесах Авидья, в озерах близ Ванараны и в десятках других мест, до которых только могли дойти. Странник весь, целиком и полностью, кружил Кадзухе голову сильнее морской качки и литров самого крепкого вина.       Временами грозы сменялись приятным штилем, и страсть утихала, давая возможность погрузиться в спокойные будни. Тогда юноши наполняли чашки чаем или саке, садились поздним вечером на веранде и часами беседовали о далеких морях и свободных ветрах, не волнуясь о том, что может преподнести им завтрашний день.       Закрытому, не любящему говорить о прошлом Страннику беседы по душам давались особенно тяжело, и Кадзуха старался не давить на него, понемногу плетя нити доверия между ними короткими личными разговорами перед сном. Он знал, что у его возлюбленного есть некое темное прошлое, но не стремился выяснять подробностей — все должно идти своим чередом.       А пока Кадзухе было достаточно того, что с ним делились мыслями о настоящем, а временами — и будущем.        — …Ты бы хотел уехать отсюда?        Этот вопрос впервые прозвучал поздней ночью, когда оба уже лежали в кровати и читали каждый свое: Кадзуха листал какой-то легкий детектив, а Странник — тот самый старенький сборник стихов, что был вручен ему в первую встречу.        Отложив книгу в сторону, Каэдэхара поднял удивленный взгляд на юношу:       — Надеюсь, это не предлог закончить наши отношения, — он тихо усмехнулся, за что тут же получил многозначительный щелчок по носу. — Если говорить серьезно, я успел пожить почти в каждой стране и везде мог найти как достоинства, так и недостатки. Теперь место для меня не имеет особого значения — гораздо важнее, с кем я его разделяю.        Странник на некоторое время замолчал, погруженный в свои размышления, и Кадзуха даже успел задремать, пока тот вновь не подал голос:       — Возможно, я бы хотел… кхм. Когда малая властительница Кусанали наконец освободит меня от обязанности вести студенческую жизнь в Академии, мы могли бы поехать в Фонтейн, — на одном дыхании проговорил он.       И тут же изумленно замер, заключенный в неожиданные крепкие объятья.       — Куда угодно, — прошептал Кадзуха, укладывая его голову к себе на грудь и вдыхая пряный аромат уже таких родных духов. — С тобой даже Бездна кажется мне довольно уютной для жизни, что уж говорить про страну справедливости.       — Ты бы там и минуты не протянул, — фыркнул Странник, пряча непрошеную улыбку в чужом плече.       — В Бездне или в Фонтейне?        — Догадайся.       Но идею о переезде пришлось отложить в долгий ящик.       Странника начали все чаще задерживать в Академии, поручая все больше и больше дополнительных задач. Временами он настолько морально уставал, что, не прощаясь, уходил на рассвете и возвращался за полночь — раздраженный и измотанный. И как бы сильно Кадзуха ни хотел избавить его хотя бы от части обязанностей, он понимал, что ничего нельзя поделать. А потому, заканчивая с собственной работой в местной редакции, готовил поздний ужин, заваривал самый горький из найденных сортов чай и терпеливо ждал Странника на веранде балкона, выглядывая его силуэт в толпе спускавшихся…       В один из таких вечеров юноша вернулся домой совершенно поникшим.       Весь мокрый от подступившего дождя, болезненно бледный, он молча опустился на пол возле кресла, в котором расположился с бокалом вина Кадзуха, и устало прислонился лбом к чужому колену.       — В бездну все, — тихо, с совсем несвойственной ему слабостью в голосе прошептал Странник.       Каэдэхара завороженно смотрел на пришедшего, не смея пошевелиться, и думал о том, что, кажется, еще никогда не видел его в таком разбитом состоянии. Медленно отставив бокал в сторону, он в успокаивающем жесте коснулся мокрых волос и ласково пропустил их сквозь пальцы.       — …Бесконечной бюрократии мне в этой дрянной Академии было недостаточно, и теперь они хотят, чтобы я отправился в пустыню с гуманитарной помощью на несколько недель. Несколько недель! Сколько лет я должен пробыть мальчиком на побегушках, чтобы меня все наконец оставили в покое?…       Странник продолжал тихо бормотать ругательства, пока Кадзуха нежно поглаживал и перебирал короткие иссиня-черные пряди пальцами, вслушиваясь в каждое слово своего возлюбленного.        Это был далеко не первый их разговор на тему Академии: он прекрасно понимал, как сложно давалось Страннику выполнять чьи-то просьбы, и тем более — приказы. Никто никогда не вдавался в подробности, но Кадзуха знал, что тот не по доброй воле играл роль студента, а лишь выполнял часть условного договора, заключенного непосредственно с Дендро Архонтом. И если раньше это почти не вызывало проблем, то теперь Странник весь, целиком и полностью, был завален рутинными обязательствами, от количества которых даже у спокойного и терпеливого Каэдэхары иной раз голова шла кругом.       — Я так устал, Кадзуха.        Юноша вздрогнул. В чужом голосе больше не чувствовалось ни капли привычного раздражения — лишь пугающая обреченность. Словно Странник медленно угасал, шаг за шагом отступая от прежнего себя… Человек, способный своей стойкостью сразить весь мир, раздавить острым умом и немыслимой силой каждого, кто встанет у него на пути, просто не мог справиться с пожирающей душу рутиной, из которой действительно не было выхода.        — Знаю, — прошептал в ответ Кадзуха и низко наклонился, нежно целуя юношу в прохладный лоб. — Но сейчас ты дома, и здесь никто не посмеет потревожить твой покой. Просто позволь мне помочь тебе отпустить этот день.       Не дожидаясь ответа и стараясь случайно не задеть сидящего на полу, он осторожно поднялся с кресла, чтобы пойти в ванную за полотенцем. Конечно, Кадзуха уже давно был в курсе некоторых «нечеловеческих» особенностей тела своего возлюбленного и знал, что тот не мог простудиться от какого-то там переохлаждения. И все же желание заботиться о нем привычными методами оставалось неизменным.        Когда он вернулся в спальню, Странник уже сам успел стянуть с себя промокшую насквозь накидку и теперь отрешенным взглядом сверлил незакрытое окно, откуда на него взирала белоснежная Луна… Как жаль, что Кадзуха не был художником — сейчас он бы с удовольствием изобразил на полотне эти льдистые отчужденные глаза, столь ярко мерцающие на бледном точеном лице.       Молча, стараясь более не тревожить юношу ненужными разговорами, он опустился рядом с ним на колени и принялся вытирать влажную кожу, попутно снимая с напряженных плеч оставшиеся одеяния. Процесс странным образом походил на некий ритуал очищения, которому утомленный Странник не противился, вяло помогая, когда это было необходимо. Оставшись в одном нижнем белье, он устало прикрыл глаза, и Кадзуха поспешил утянуть его на кровать, чтобы затем заботливо накрыть теплым одеялом.        — Возишься со мной, как с ребенком, — хмыкнул Странник, когда подушка под его головой приподнялась, взбитая чужими ловкими руками. — Хотя, если учесть мое сегодняшнее нытье, я и есть ребенок. И что ты только нашел во мне… Наверное, я никогда этого не пойму.       Кадзуха фыркнул, где-то на периферии сознания подметив, что все-таки успел перенять у своего партнера эту вредную привычку. Скинув с себя верхнюю одежду, он зажег одиноко стоящую на комоде свечу и опустился на краешек кровати рядом с задумчивым юношей:       — Иногда ты бываешь таким дураком.       И прежде, чем Странник успел недовольно цокнуть языком на эту маленькую грубость, Кадзуха вновь склонился над его лицом. Трепетно, со всей нежностью, что лотосами нилотпала цвела в его груди, он коснулся чужой прохладной щеки, мягко провел по ней подушечкой большого пальца и уже тише продолжил:       — Ты единственный, с кем я могу и хочу говорить обо всем, что творится у меня на душе, потому что знаю, что ты поймешь меня. Твоей красоте могут позавидовать боги, но и те никогда не прознают о том, что внутри ты еще прекраснее… Ох, временами это я задаюсь вопросом, чем смог заслужить тебя, — Кадзуха робко улыбнулся, задевая костяшками пальцев приоткрытые в немом удивлении губы. — Мой милый друг, ты владеешь моей душой, моим сердцем — ты владеешь мной, и я навеки в долгу перед Судьбой за то, что она позволила мне найти свое счастье в тебе. Поэтому прошу тебя: никогда больше не задавайся такими глупыми вопросами.       — Ты не понимаешь, что говоришь, — покачал головой Странник и горько усмехнулся, опустив глаза. — Не питай иллюзий на мой счет. Ты совсем не знаешь моего прошлого, не знаешь, почему на самом деле я вынужден как пес на привязи сидеть у ног малой властительницы.       — Пусть так, я действительно не знаю. Но какое это имеет значение?       — Большое, — упрямо возразил Странник, шумно выдохнув. — Большое, Кадзуха, потому что я совершал ужасные поступки, за которые мне вовек не расплатиться. И если бы ты знал о них, то никогда бы…        Но Кадзуха не дал ему договорить. Настойчиво приподняв лицо за острый подбородок, он вынудил Странника вновь посмотреть на него:       — Мне необязательно знать о твоих поступках в прошлом, чтобы любить тебя в настоящем, — на одном дыхании выпалил юноша, пристально вглядываясь в синие глаза, и уже после вкрадчиво добавил: — Я люблю тебя. Люблю, и ты уже никак не сможешь этого изменить.       Признание далось так легко, словно Кадзуха произносил его сотни раз на дню, но на самом же деле оно было первым. С самого начала в их отношениях установилось простое негласное правило: не говорить о чувствах открыто. Красноречивый Странник терял все свое красноречие, стоило поэту только коснуться этой темы, и последнему ничего не оставалось, кроме как смириться.       Но теперь, когда этот серьезный разговор наконец состоялся, он был счастлив поводу произнести заветные слова вслух.        Тишина, тем временем, продолжала кутать спальню, и лишь тихое потрескивание фитиля да постукивание капель дождя за окном нарушали ее покров. Странник неподвижно сидел на подушках, немигающим взглядом сверля юношу, и в полумраке Кадзуха не сразу понял, что чужие глаза блестят так ярко вовсе не от пламени отражающейся в них свечи.        Впервые за все время с их знакомства он видел у своего возлюбленного настоящие слезы.        Тоненькими дорожками они беззвучно скатились по бледным щекам, и Кадзуха, не помня себя от разгорающегося волнения, наклонился близко-близко, чтобы с трепетным благоговением прикоснуться к ним губами. Ему не нужно было слышать ответное признание — он уже получил его, видя эти искренние, совершенно человеческие слезы в самых прекрасных глазах на свете.       Короткими поцелуями Кадзуха принялся судорожно покрывать каждый сантиметр чужого лица, стирая с него влажные полосы, и Странник первым не выдержал: сам прильнул к обжигающе нежным губам, дрожащими от волнения руками обвивая шею поэта.        Впервые он не пытался прикусить чужой горячий язык, потянуть за волосы или в порыве страсти впиться в кожу, чтобы оставить алую, испещренную кровоподтеками метку, которая еще долго будет напоминать о себе фантомной болью. Сейчас Странник просто… целовал. Аккуратно, немного неуверенно проводил языком вдоль линии белоснежных зубов, кончиком касаясь уголков губ и вновь проникая внутрь.       От этой нежности Кадзуха плавился и растекался, словно раскаленный металл, который забыли погрузить в форму. С ответным жаром скользя вдоль чужого языка своим, он гладил обнаженные плечи и ощущал скручивающийся внизу живота узел удовольствия всякий раз, когда тело под ним реагировало на встречную ласку. Мягко перехватив инициативу, Кадзуха поудобнее устроился у изголовья кровати и тут же пересадил Странника на свои колени. Взаимное возбуждение чувствовалось даже сквозь ткани нижнего белья, — того, немногого, что осталось из одежды на них обоих — и юноши жарко выдохнули друг другу в уста, не в силах бороться с нарастающим желанием.       Первый удовлетворенный полустон сорвался с приоткрытых губ Странника, когда Кадзуха склонил голову и оставил нежный поцелуй на его чувствительной шее — прекрасной, тонкой, во славу которой можно было бы написать тысячи од. Проводя кончиком языка от кадыка до подбородка и обратно, он неспешно спускался руками по талии все ниже, пока пальцы не наткнулись на выступающие бедренные косточки. Произведение искусства в чистом виде, Странник будоражил его сознание одним своим горячим, сбивчивым дыханием, и Кадзуха дрожал от нетерпения.       Дрожал, ведь каждый тихий вздох предвещал последующие громкие стоны, в сладости которых совсем не грешно было бы утонуть.       Возвращаясь к таким желанным губам, он сцеловывал чужую соленую от слез горечь, мягко сминал бархатную кожу и все никак не мог насытиться этим манящим, жаждущим его ласк телом.       — Кадзуха… — тихо позвал юноша, от удовольствия запрокидывая голову, когда чужая рука скользнула под мешающую ткань и потянула ее вниз, оголяя подрагивающий от возбуждения член.       — Тише-тише, — вторил ему поэт, тут же благодарно утыкаясь носом в подставленный участок белоснежной кожи. — Я обо всем позабочусь. Повернись ко мне спиной, пожалуйста.       Когда просьба была исполнена, Кадзуха с замиранием сердца оглядел картину, представшую перед его глазами.        Бархатная, без единой родинки и шрамов спина блестела в тусклом лунном свете, плавными линиями перетекая в аккуратные, округлые бедра, и юноша благоговейно огладил их, тут же примыкая губами к очерченным лопаткам. Странник пах свежестью дождя, пряностями и чем-то, отдаленно напоминающим фрукт харра. Ненавидящий все приторное, он, вероятно, даже не подозревал, что был самой большой сладостью для Кадзухи.       Неспешными влажными поцелуями Каэдэхара принялся спускаться вдоль спины, все больше наклоняя вперед чужой корпус, пока наконец не достиг ложбинки меж бедер.       — Что ты… постой, что ты делаешь?!… — срываясь на тихие вздохи, зашептал Странник, но на этот раз Кадзуха не собирался внимать просьбам своего возлюбленного.        Они никогда раньше не практиковали подобное, ограничиваясь классическими способами доставления друг другу удовольствия, но сейчас… после всего того, что произошло — Кадзуха хотел большего. Он желал до дрожи этого уставшего и сонного, все еще немного мокрого от дождя, необыкновенно чувственного юношу с самым прекрасным голосом на свете. Желал доставить ему такое наслаждение, чтобы все до одной тревоги в его душе испарились, все сомнения покинули разгоряченное тело и вышли вместе со стонами настоящего блаженства… А потому легонько, точно фигура перед ним была из настоящего фарфора, он продавил чужую спину в пояснице и вновь прильнул губами к влажному от его же собственной слюны входу.       Мокрый кончик горячего языка мягко, почти игриво, закружил по чувствительной коже прежде, чем скользнуть внутрь и выбить долгожданный, хриплый стон из уст юноши.       Возбужденный, распаленный собственными действиями до предела, Кадзуха вылизывал Странника с неутихающей страстью, со всей жадностью, что мирно таилась в самых темных уголках души, не давая тому и малейшего шанса увернуться от новых, таких непривычных ласк. Собственные приглушенные стоны, которые просто не удавалось сдерживать, добавляли столь необходимую вибрацию, отчего юноша под ним тихо всхлипывал, шире разводил ноги в стороны и непроизвольно подавался бедрами назад, глубже насаживаясь на влажный язык.       Такой чувствительный, нежный, просящий, совершенно не похожий на самого себя при обычных обстоятельствах, Странник судорожно сжимался и сильнее прогибался в спине, словно это могло помочь достигнуть желанного края удовольствия раньше положенного.        — Х-хватит, я не… О боже, прошу тебя, не смей останавливаться…       И десятки других бессвязных, противоречащих друг другу просьб вырывались вперемешку с тихим хныканьем, пока Кадзуха продолжал доводить его до исступления, ритмично вбиваясь языком в пульсирующее от возбуждения колечко мышц. Где-то на фоне тускло подсвечивалась мысль о том, что Странник, кажется, впервые его о чем-то умолял, не гнушаясь упоминания столь ненавистных ему богов, и это простое осознание едва не довело до разрядки самого Кадзуху.        Его бесцеремонного, грубого, вечно язвительного мальчика било мелкой дрожью, и она — эта честная, неподдельная дрожь — была лучшей наградой для поэта. Руки, на которых тот так сильно старался удержать равновесие, то и дело разъезжались, на что Каэдэхара лишь крепче сжимал упругие бедра и ускорял темп, продолжая с откровенным хлюпаньем вылизывать такие горячие внутренние стенки.       Возбужденному до предела Страннику хватило всего несколько минут, чтобы загнанно задышать, и Кадзуха не пожелал мучить возлюбленного томительным ожиданием: освободившейся рукой он накрыл его сочащийся смазкой член и принялся двигать ей в такт толкающемуся языку, помогая поскорее отдаться сладкой неге.       Слишком хорошо, слишком быстро и много — все было настолько слишком, что Странник просто терялся в собственных ощущениях, беспорядочно вбиваясь в чужую ладонь и заходясь в сдавленных стонах. От его раскрепощенности, приправленной почти жалобными мольбами ускориться, Кадзуху и самого начинало потряхивать. Он понимал, что в этот самый миг ему доверяли всего себя, и пытался не потерять контроль от одной только мысли о том, что его непокорный возлюбленный сейчас был весь, целиком и полностью, в его руках, открыт только для него одного.        — Кадзуха, я больше не могу, я… так близко, — прошептал юноша, и Каэдэхара в несколько быстрых, рваных движений наконец довел его до оргазма, позволив с громким стоном излиться на смятые простыни.       Обессиленный и разгоряченный, Странник едва мог удержать равновесие на руках, и Кадзуха поспешил тут же прижать его к себе, ласково обнимая со спины.       — Все хорошо, — покрывая чувствительную шею успокаивающими поцелуями, нашептывал он, — все хорошо… Вот так, иди ко мне.       За все время Кадзуха ни разу не прикоснулся к себе. Собственное возбуждение болью отдавало внизу живота и сдавливалось нижним бельем, которое тот даже и не подумал снять, но все это было неважно. Вообще ничего не имело значения, когда под руками находилось такое прекрасное, подрагивающее от пережитого оргазма, самое желанное на свете тело. Больше всего прочего поэту сейчас хотелось видеть любимое лицо, разглядывать неприкрытые десятками масок эмоции в каждой черточке, каждой образовавшейся мимической морщинке; читать искренние чувства, которые тот выставлял напоказ столь редко…       Аккуратно перевернув Странника, Кадзуха уже в такой привычной, излюбленной манере усадил его на свои колени и вгляделся в подернутые чистейшей, по-особенному чарующей похотью глаза.       О всемогущие Архонты, он готов был спуститься в Бездну сотни раз, лишь бы всегда видеть в этих прекрасных льдистых радужках живой, горящий огонь, никогда не уступающий место тусклым горестям и смятению…       Где-то там крупными каплями продолжал отбивать свой ритм дождь и неровно колыхалось пламя свечи от ледяного ветра. Наверное, Кадзухе должно было быть холодно, но все, что он чувствовал — это невообразимый, всепоглощающий жар, растекающийся волнами по телу, потому что не успевший прийти в себя Странник вновь жадно сминал его губы, совершенно бесстыдно ерзал и прижимался своим неспадающим возбуждением к его животу.       — Хочу большего… — хрипло прошептал он, подрагивающей рукой сдвигая оставшуюся, такую ненужную сейчас преграду в виде нижнего белья Кадзухи, и принялся нетерпеливо тереться все еще влажными бедрами о его член. — Хочу чувствовать тебя. Ну же, зачем ты медлишь…       — Дай себе немного времени, — на выдохе протянул поэт, утыкаясь носом в обнаженные ключицы и крупно вздрагивая всякий раз, когда Странник намеренно задевал такую чувствительную головку. — Не хочу… причинить тебе дискомфорт, потерпи всего несколько минут…       Но юноша не слышал его. Лишь крепче обнимал руками взмокшую шею и жарко дышал Кадзухе куда-то в волосы, беспорядочно осыпая короткими поцелуями все, до чего только мог дотянуться, словно от этого зависела его жизнь; словно если он перестанет, если замедлится хотя бы на секунду, тот оттолкнет его. Точно в бреду продолжал шептать совершенно бесстыдные откровенности, от которых Каэдэхару натурально вело, и Странник умело пользовался этой маленькой слабостью своего партнера.       — И это я еще был назван дураком, — хрипло усмехнувшись, протянул он и покачал головой. — Ты не способен причинить мне дискомфорт… Только не ты, нет, — в очередной раз приникая к искусанным губам, Странник скользнул рукой себе за спину, чтобы обхватить ею пульсирующий, истекающий смазкой член Кадзухи. — Не осторожничай со мной. Не в этот раз, только не сегодня, прошу тебя…       Искуситель, самый настоящий грешник из мира грез, Странник мучительно медленными движениями принялся водить пальцем по влажной головке, снова и снова задевая чувствительную уздечку, и приставлять ее к своему входу, провокационно толкаясь бедрами навстречу.       — …Ты нужен мне, — глубокие синие глаза смотрели так искренне, в самую душу, в ее темные уголки, чтобы донести важное наверняка: — Заставь меня забыть обо всем этой ночью.       Просьба, нет — приказ, озвученный хрипловатым, таким томным голосом, забрал последние крупицы самообладания, и Кадзуха сдался. Утонул и растворился в чужих словах, не смог устоять перед манящим, на грани с опасной надломленностью очарованием… До белеющих костяшек сжимая упругие бедра, он подхватил Странника и осторожно, насколько только хватило внутренней выдержки, толкнулся в его влажное, пульсирующее от возбуждения колечко мышц.       Растянутые, горячие стенки тут же тесно обхватили его, и двое облегченно застонали в унисон. Не успевая привыкнуть к ощущениям, Странник судорожно сжимался вокруг члена, пытался глубже насадиться на него вопреки здравому смыслу и собственной неподготовленности, но чужие крепкие руки не позволяли этого сделать, удерживая желанное тело на весу.       Кадзуха и сам слабо балансировал на тонкой нити самоконтроля. Едва не терял голову от того, насколько узко, мокро и горячо было внутри его прекрасного возлюбленного.       — Мое самое большое сокровище… — рвано выдохнул он в приоткрытые губы, плавно входя в юношу до предела. — Конечно, я сделаю все, о чем бы ты меня ни попросил.       От внутреннего жара кружилась голова и безбожно темнело в глазах. Странник — его прекрасный, такой открытый Странник — шумно всхлипывал на каждое поступательное движение, беспорядочно цеплялся пальцами за чужие плечи на особенно глубоких толчках, но все попытки удержаться с треском проваливались. И тогда уже сам Кадзуха теснее прижимал к себе стройное тело, позволяя тому полностью расслабиться, отдаться без остатка ощущениям… Все, о чем он мог думать в тот миг, это о том, с каким неподдельным желанием ему отдавались, и едва ли это было не самое прекрасное чувство, что он испытывал за всю свою недолгую жизнь.       — Такой красивый… — не своим голосом продолжал нашептывать Кадзуха, иступленно утыкаясь мокрым лбом в чужое плечо, все резче и быстрее вбиваясь в разгоряченное тело, — если бы ты только мог видеть себя моими глазами… Совершенный, самый желанный на свете, архонты, как же ты сводишь меня с ума…       И Странник вторил каждому его слову, каждому движению. Не сидел безвольной куклой на чужих бедрах, нет — сам скользил и глубже насаживался, содрогаясь всем телом каждый раз, когда член попадал по той самой чувствительной точке внутри. Его подернутые пеленой возбуждения глаза так сильно закатывались от особенно резких толчков, что Кадзуха просто не мог отвести от них завороженный взгляд, даже в полумраке замечая влажный блеск под полуприкрытыми веками.       Невозможный, самый прекрасный Странник прямо здесь, с ним, нарушал одним только своим присутствием неизменное правило реальности — быть суровой и жестокой.        Кадзуха шумно сглатывал воздух и неотрывно любовался чужими подрагивающими ресницами. Сейчас он боялся, действительно боялся закрыть глаза хотя бы на одно мгновение, потому что Странник, его личная Фата-Моргана, по-прежнему напоминал лишь прекрасную грезу, готовую раствориться с первыми лучами солнца. Даже спустя месяцы отношений, тысячи поцелуев и сотни проведенных ночей вместе — каждый раз, когда он был рядом, сжимался в его заботливых руках и таял в облаке из нежности, Кадзуха отказывался верить, что все происходящее между ними — взаправду.        — …Скажи это снова, — заходясь в хриплых, сбивчивых вздохах, почти на грани простонал юноша, — скажи, что ты меня…       — Я люблю тебя. Люблю… Люблю больше самой жизни, — продолжая шептать, словно в бреду, такие необходимые сейчас признания, Кадзуха потянулся к зажатому между животами пульсирующему члену, но не успел даже коснуться мокрой от выступившей смазки головки, как Странника резко выгнуло — так сильно, что поэт едва сумел удержать его на своих бедрах.       Судорожно впиваясь пальцами в чужие плечи, тот с громким стоном излился себе на живот, а после, всхлипывая от сверхчувствительности, продолжил конвульсивно сжиматься, доводя до такого желанного, долгожданного оргазма и Кадзуху.       Тусклая свеча с характерным потрескиванием погасла, и спальня окончательно погрузилась в приятную темноту.       Не выпуская из рук дрожащего юношу, Каэдэхара обессилено откинулся на подушки и рвано вдохнул спасительный воздух в легкие. Перед глазами вместо потолка сверкало звездное небо с тысячей вспыхивающих фейерверков, которым могла бы позавидовать даже известная во всем Тейвате королева пиротехники Ёимия, и это так божественно хорошо. Так хорошо, что невозможно было бы описать никакими стихами. Голова отказывалась впускать в себя мысли, но поэт вовсе не пытался это исправить. Бездумно и ласково он водил пальцами по спине лежащего рядом Странника, постепенно приходя в себя.       — Я тоже тебя люблю.       Опьяненный пережитыми чувствами, Кадзуха не сразу понял, кому принадлежало и кому было адресовано это трепетное признание. А когда осознание все-таки пришло, игнорируя тяжесть в ноющих мышцах, он мгновенно приподнялся на локтях и вгляделся во мрак комнаты в поисках любимых глаз.       И нашел их.       Блестящие, словно драгоценные камни, они пристально смотрели на него снизу вверх, слабо отражая бьющий из окна лунный свет.       — Знаю, я никогда не говорю с тобой о своих чувствах, — совершенно севшим голосом продолжил Странник. — Но сегодня, сейчас… Я хочу, чтобы ты знал: ты очень много значишь для меня, Каэдэхара Кадзуха.       Озвученные слова эхом отдавались в голове, проникая в каждый уголок сознания и оседая в нем тягучей, странной тоской. Признание ощущалось так обреченно, словно говорящему было больно от собственных чувств.       — Это тревожит тебя? — осторожно уточнил Кадзуха. Наощупь найдя руку возлюбленного, он легонько сжал ее в своей, в успокаивающем жесте переплетая пальцы.       — Разумеется, тревожит, — Странник тихо хмыкнул, отводя взгляд в сторону. — Потому что как бы ты ни старался, что бы ты ни говорил — я не могу избавиться от навязчивой мысли, что однажды, в одну из таких ночей проснусь и не найду тебя, — он отрешенно качнул головой, словно до сих пор не хотел признаваться в сказанном даже себе. — Я так часто оставался один, что, наверное, уже должен был привыкнуть, но с тобой все иначе. Я действительно боюсь, что ты оставишь меня, Кадзуха.       От услышанной откровенности сердце в груди болезненно закололо, и поэт шумно выдохнул, борясь с непреодолимым желанием просто снова прижать к себе Странника. Показать на понятном ему языке прикосновений, что все переживания излишни; что он никогда не сможет его оставить, потому что только истинный глупец откажется от столь сильных, трепетных чувств… Но так же Кадзуха прекрасно понимал, что некоторые тревоги нельзя забрать силой, даже если эта сила — крепкие объятья любящего человека.       Идея пришла в затуманенную голову неожиданно легко.       — Ты ведь знаешь о кодексе самурая? — с робкой улыбкой поинтересовался Каэдэхара и, дождавшись неуверенного кивка, продолжил: — Что ж, тогда ты должен знать, что один из его главных постулатов заключается в том, что самурай никогда не оставит своего господина, даже если на поле боя больше не останется никого из его подданных.       — Но мы не на поле боя, а я — не твой господин, — Странник покачал головой, недоверчиво щуря поблескивающие в лунном свете глаза.       — Ты господин моего сердца, — возразил Кадзуха и, наклонившись, оставил короткий «скрепляющий» поцелуй на тыльной стороне чужой ладони: — попробуй доказать мне, что это не то же самое.       И тогда Странник тихо рассмеялся. Хрипло, совершенно сорвано после недавних громких стонов, но этот звук все равно показался Кадзухе самым красивым и самым чистым во всем Тейвате.       Его милый друг, возлюбленный, господин его сердца был с ним этой ночью.       И пока безмолвная Луна продолжала светить в раскрытое окно, а дождь накрапывал, смывая дневную пыль с выцветших черепиц на крыше их маленького домика, Кадзуха мог позволить себе нежиться в объятьях прекрасного юноши с глубокими синими глазами. Глазами, в которых плещется весь мир.

༺ ◦ ༻

      Яркие ленты воспоминаний серой дымкой рассеялись во влажном воздухе, и Каэдэхара вдохнул его: неглубоко, в несколько заходов, потому что на большее легких просто бы не хватило.        Крепко зажмурив глаза, он впитывал каждый отголосок своей бренной памяти по капле, словно это могло повернуть время вспять. Словно могло выбросить Кадзуху в тот самый день, когда Солнце так ярко освещало юношу в необычной иссиня-черной шляпе каса, ругающегося на несчастного продавца кофейных зерен. Словно могло позволить ему вновь пережить этот год, каждую его секунду, каждую сложность и радость…       Кадзуха продолжал рвано вдыхать воздух до кружащихся колец в голове, до дрожи в истощенном теле, крепче вжимая пальцы в изгородь балкона и не замечая первых капель столь долгожданного дождя, льющегося с почерневшего небосвода. Ледяной ветер, старый добрый друг, отчаянно хлестал бледные щеки, умоляя вернуться в реальность. И его старания не прошли даром — Каэдэхара повиновался. Пошатываясь от переизбытка кислорода, он распахнул глаза и замер, поглощенный тусклым свечением одиноких фонарей — неизменных хранителей улицы Сокровищ.       Улицы, на которой не осталось ни единого прилавка с фруктами, ни единого торговца.       Улицы, по которой больше никогда не пройдет прекрасный юноша с глубокими синими глазами.       — Стоило попросить тебя об ответной услуге не оставлять меня, мой милый друг, — прошептал Кадзуха, и болезненная улыбка тронула его дрожащие губы.        Внимая чужому горю, ветер закружился в своем последнем вихре и ворвался в глубину пустующей спальни: там, на пыльном комоде был оставлен открытым сборник так и не прочитанных до конца стихов. На его пожелтевших от времени страницах покоился померкший Анемо глаз бога.       Где-то вдалеке, на берегу Порт-Ормоса, опустил свои якоря прибывший Алькор.