But tender like a Bruise.

— Мы можем заказать пиццу, — Кенни листает брошюру, что всучил ему парнишка у медицинского центра, и Леви без интереса заглядывает в нее, кладя голову на плечо Кенни. — Выглядит омерзительно. Ненавижу американский сыр, — Леви показывает язык, и Кенни хрипло смеется, а затем тяжело вздыхает. — Сразу видно французские корни, — Кенни пихает его локтем, и Леви улыбается. — Как твоя мать. Вечно таскалась по этим гребаным фермерским рынкам в поисках самого вонючего сыра! Она могла с тем же успехом съесть мой носок! — Кенни стягивает его, и Леви визжит, пытаясь встать, но смеется, пока Кенни машет носком перед его лицом. Телевизор мелькает кадрами из фильма, и Леви смеется, почти не замечая трубки в носу. Почти оказываясь в том времени, когда все было хорошо. Если бы в этой реальности в настоящий момент не начал задыхаться. Он словно забыл, как дышать, а в голове смех превратился в писк. Сначала он не понимает, что происходит. Пробует сделать вдох вновь и вновь, пока не осознает, что это невозможно. Горло начинает болеть так, будто у него началась простуда, но судороги вырывались из этого анамнеза. — Леви? Леви! Черт! Я уберу этот ебаный носок! — Кенни отшвыривает носок в сторону, надеясь, что это поможет, будто хоть когда-то самое простое решение помогало. Боль сковывает ребра и живот, кровь приливает к лицу лесным пожаром, охватывая виски и заставляя сердце стучать в ушах и черепной коробке, и Леви правда пытается дышать, но это просто невозможно. Кенни звонит в скорую, а Леви умоляет в мыслях не бросать его, не оставлять, не отпускать его руку, потому что ему так страшно, что все тело его не слушается, а слезы текут по щекам, пока рот открывается, как у рыбы, выброшенной на берег. — Тише, малыш. Тише, они уже едут. Все будет хорошо. Я не отдам тебя ни гребаному баптистскому Богу, ни Сатане, ясно? — Кенни обнимает его, стискивает в объятьях, будто знает об этих железных прутах и хочет уничтожить их, разрушить и спасти Леви, но это невозможно. Боль окружает сознание Леви, забирается в каждый воспаленный и ноющий участок, в каждую новую опухоль, что щупальцами расползлась и вышла за пределы органов, а теперь следует дальше воле своей жадности, пытаясь захватить все больше тела, что ей не принадлежит. Легкие судорожно сжимаются, кровь в них с каждым несделанным вдохом густеет, боль пронзает все сильнее, глубже, дальше, в самое сердце, и Леви теряет сознание, но даже эта роскошь ему недоступна, потому что он снова распахивает глаза и оказывается здесь же, где кровь течет из его носа или рта, а Кенни захлебывается в накатившей панике, а потом бросает его, и Леви хочет кричать, но медперсонал уже здесь. Леви находит в нейтрально голубом цвете их медицинской формы облегчение, а затем кислородную маску прижимают к его лицу, а ребра будто хрустят, словно древний затонувший сундук с его сердцем, что открыли, добыв из пучин, давящих на его сознание, и теперь с каждым новым крошечным вздохом порция боли прокатывается по каждой его кости. Кенни гладит его по ставшим влажными волосами, и Леви пытается услышать, что ему говорят, но ему кажется, что перепонки полопались от давления, а паника оглушила, ударив сзади по голове осознанием близости смерти. Он смотрит в потолок, ощущая, как боль скользит и скользит по телу судорогами, и он ощущает, как кислород вновь попадает в организм. Кажется, кто-то там наверху дал ему шанс. Или кто-то здесь внизу слишком боялся его потерять.