Мой последний закат проведём давай вместе

      Тук тук тук. Смерть опять в окно стучится. Пальцы костлявые чуть не чечётку отбивают на стекле заляпанном. И каждый удар будто частичку радости из нашего мира с собой забирает. Насовсем. В свой мир, скрытый от глаз живых призрачными стенами, отделённый от недавно бывших живыми душ рекой, которую самостоятельно переплыть невозможно.       Дыхание могильное словно парализует. И леденеет от этого не только кровь в жилах, но и окно инеем, словно шрамами уродливыми, покрывается. И кажется от этого, что когтей следами, трещинами, несуразными поначалу кажущимися, оно идёт, вот-вот лопнет. И тогда дыхание зловонное мгновенно весь салон заполнит, займёт трупной вонью. На кончике языка останется вкус тухлого мяса и вековой пыли. И словно тряпка, пропитанная рвотой, будет в горле стоять.        И всё вытеснит гнилостное смерти дыхание.        Оно заполнит каждый уголок, всё пространство свободное, проникнет в лёгкие. Кажется, доберётся даже до самых глубин души. Чтобы заставить исчезнуть оттуда все воспоминания светлые, оставить только темноту и боль.        И, помучив вволю, хотя казалось, что больше страданий доставить уже невозможно, начнёт она к нему руки тянуть свои тощие, рукавами савана замызганного скрытые. Но через прорехи в холстине сгнившей кости, временем выбеленные, песком натёртые, ветром отполированные до тусклого блеска, видны.        И схватит она его за плечи отощавшие, к себе тянуть в объятия примется. Но сколько ни будет пытаться, не выйдет ничего. Не выдернет смерть его из салона никак, пока кисть его с пальцами длинными в руке своей ОН сжимает.        И взвоет тогда она, отступит на время. Перестанет когтями цепляться за старого автомобиля корпус, позволит ветру стремительному подальше себя унести. Словно покорится. Но будет это лишь очередное притворство. И всё равно, на машину, удаляющуюся глядя, безмолвно вернуться пообещает.        За тем, что ей принадлежит, она всегда возвращается. И ей плевать на все защитные барьеры. Она готова потратить время, чтобы научиться их преодолеть.        Смерть всегда забирает своё. Рано или поздно.

***

       Он ехать старается максимально аккуратно и медленно, хоть и хочется буквально раздавить педаль газа, разогнавшись до максимума. Выжать из машины всё, на что она способна. Лететь по трассе, чтобы шины даже асфальта касаться не успевали. Чтобы лобовое стекло еле выдерживало силу ветра встречного. Чтобы деревья за окном мелькали так стремительно, что единой зелёной массой становились.        Чтобы точно успеть.        Но он гасит желания эти глубоко внутри вздохом протяжным и не ускоряется, с той же стабильной скоростью едет. Неторопливо, медленно и плавно. Потому что не хочет, чтобы Сатору опять хуже стало. Тряску он не переносил категорически всегда, а уж сейчас особенно. И от большой скорости его сразу тошнить начинает. И так всё ещё зелёный сидит, хотя с полчаса уже прошло с того момента, как он разогнал машину, чтобы смерть от окна отцепить. Не помогло, не сдуло её ветром встречным, сколько бы попыток предпринято ни было. Сатору укачало, а смерть просто покрепче в крышу вцепилась. Всего-то. Ей, очевидно, плевать на жалкие попытки ничтожных смертных от неё избавиться. Её это, возможно, даже немного забавляет. Вся эта наивность и вера в то, что всё будет хорошо.        И она продолжает пялиться неотрывно по словам Сатору.        Поэтому сейчас он сидит, вцепившись в его ладонь. Говорит, что так она его точно с собой не утащит. Потому что окно уже всё в трещинах и вот-вот лопнет, а она только и ждёт, когда сумеет, наконец, протянуть в салон свои очаровательные худенькие ручки. Сугуру выпытывать больше подробностей не решился. Если Сатору так думает, и ему от этого лучше, то он будет его за руку держать, даже если она у него отсохнет и отвалится. Мало ли там смерть наколдует. Он ещё не до конца разобрался в её способностях, но отчего-то уверен, что подобная пакость вполне может ею использоваться для достижения цели.        Но ему на это откровенно плевать. Если понадобится, он с этой несчастной конечностью сделает всё что угодно. Хоть скотчем примотает или леской пришьёт. Неважно.        Он будет делать всё что угодно, лишь бы Сатору не утащила смерть.        Она стала мерещиться ему с полгода назад. Сначала приходила только во снах и исключительно по ночам. Сатору просыпался с криками и рыданиями, больше похожими на вопли дикого животного. Тогда у него ещё были силы кричать, поэтому успокоить его было очень тяжело.        Сугуру никогда не думал, что это бред и галлюцинации. Это, возможно, и так, но почему всё же Сатору не может видеть смерть, если она буквально пропитывает собою почти каждую клеточку его организма?        В тот период они уже жили в хосписе некоторое время. Когда эти кошмары повторились несколько раз, врачи начали проводить очередные обследования и консультации у психологов и психиатров. В итоге всё же пришли к выводу, что это последствия метастазов в мозге. Ну и то, что Сатору постоянно себя накручивал по поводу своей скорой смерти, тоже сделало своё дело и на пользу стремительно слабеющему организму явно не шло.        После того как эти сны участились, и кошмары начали приходить не только ночью, но и во время дневного сна, Сугуру разрешили переселиться в палату к Сатору. Его присутствие требовалось там постоянно и без перерывов. Потому что после каждого визита смерти в его сознание, он бился в истерике ещё час в лучшем случае. И случалось это по несколько раз в день. А быстро успокоить его без лекарств и уколов мог один только Сугуру.        Потому что Сатору говорил, что он отгоняет смерть одним только своим присутствием.        Но со временем смерть стала приходить к нему не только во снах. Сначала просто силуэт нечёткий маячил вдали недвижно. Так что казалось, что это лишь тёмное пятнышко. Лёгкая дымка с расплывчатыми очертаниями, с каждым разом становившаяся чётче. Потом фигура в саване, грязью и пылью вековой измазанном, всё ближе подбиралась. И хоть глаз у неё не было, от взгляда кожа одновременно горела и покрывалась мурашками. Чем ближе смерть подходила, тем больше был эффект, тем сильнее и продолжительнее становились судороги. И вот теперь она не просто глядит изучающе, но и к Сатору руки тянет постоянно, к себе забрать хочет. Будто медленно и планомерно душу высасывает, тело иссыхать и слабеть заставляя, кости истончаться.        Долгая и мучительная пытка, вполне в её духе.        А Сатору из-за этого кричит, Сатору из-за этого в истерике бьётся. Сатору повторяет в припадке, что умирать не хочет. Не хочет пересекать реку мертвых. Не хочет за бесконечно высокие стены из белых от времени костей, оставляя снаружи все свои воспоминания. Не хочет покидать мир, который любит, и против воли в неизвестность отправляться. Не хочет, не хочет, не хочет.        Но неважно, насколько близко смерть к Сатору подбирается, ведь пальцы их с Сугуру переплетённые оберегом незримым служат. Как защитным барьером хрупкое, словно тончайший фарфор, тело окольцовывают, отгораживают от всего дрянного. Не подпускают плохое.        Поэтому теперь они почти всегда за руки держатся, даже во сне. Чтобы Сатору чувствовал себя в безопасности. И это вовсе не так неудобно, как может казаться со стороны. Начинаешь воспринимать это как нечто само собой разумеющееся, словно так всегда и было. И вождение одной рукой кажется очень даже естественным.        Потому что другую всегда сжимает Сатору.        Иногда он прижимает руки Сугуру к своему сердцу или животу. Обычно во сне. Словно неосознанно хочет облегчить боль в тех местах, где её больше всего. В такие минуты особенно сильно видно его беззащитность. И то, насколько он нуждается во всем Сугуру целиком.       Если Сатору попросит, он отдаст ему даже самого себя целиком.        Сейчас он сидит, завёрнутый и в одеяла и обложенный подушками разных размеров со всех сторон. Так что ещё больше напоминает беззащитного зверька в своём гнезде.        Сатору всегда любил использовать все подушки и пледы в доме по максимуму. Подкладывал и совал их во все мыслимые и немыслимые места, до которых только могла додуматься его богатая фантазия.        В больнице эта его привычка стала особенно явной и заметной. Обострилась максимально, почти звериной стала. В своё гнездо он пускал только Сугуру, а если до его конструкции дотрагивался кто-то другой, разбирал сооружение полностью и строил заново. Словно чужие прикосновения разрушали барьер, защищающий от призраков.        Из складок одеяла высунулся кончик носа. Весь ком из ткани завозился, пытаясь найти положение поудобней. Сатору, замотанный во все эти многочисленные одеяла, напоминал большую двухметровую гусеницу, сложившуюся в три погибели на переднем сидении. Перелезть на задние, чтобы лечь, он отказался, боясь нечаянно отпустить руку Сугуру. — Скоро уже приедем, — произнёс он, чтобы предупредить слишком очевидный вопрос. На всякий случай. Одобрительное мычание из недр одеяльного кокона служило ему ответом. После этого Сатору снова затих.        Сугуру внимательно следил за дорожными знаками и указателями, чтобы не пропустить нужный поворот. По этому маршруту он никогда раньше не ездил, предпочитая скоростной поезд машине. Он вообще на автомобиле до моря только в далёком детстве в последний раз добирался.        Идея отвезти Сатору на побережье пришла ему ещё в тот момент, когда он впервые сравнил его изумительные глаза с океаном. И завязавшийся разговор о море привёл к тому, что выяснилось, что Сатору там никогда в жизни не был. Так получилось. В детстве у родителей не было достаточно денег, чтобы позволить себе подобное, а во взрослом возрасте было всё не до того. Сугуру, как человек, на побережье отдыхавший практически всю жизнь стабильно раз в год, а то и чаще, изумился. И пообещал, что обязательно покажет Сатору море.        И показал.        С тех пор, сколько бы раз они ни отдыхали на побережье, Сатору всё было мало. На море он напоминал безумца, одержимого своей наконец-то сбывшейся мечтой. Он мог часами любоваться водной гладью, даже не шевелясь. Словно загипнотизированный, застывший в трансе. А Сатору неподвижность была абсолютно несвойственна. Но море оказывало на него столь сильное магнетическое влияние, что могло буквально менять его личность на глазах.        И неудивительно, что свой последний закат он захотел проводить именно на море. В том месте, где впервые его увидел.        Он чувствовал приближение своей смерти. Он в буквальном смысле мог его видеть. Но Сатору не был тем человеком, что хотел бы умереть на больничной койке, будучи опутанным проводами и трубками. И вместо пропитанного солью воздуха вдыхать мерзостный запах лекарств, уже надоевший до тошноты.        Поэтому вполне ожидаемо, что свой последний закат он захотел проводить именно на море. В том месте, где впервые его увидел. Он объяснял это тем, что всяко лучше умереть под шелест волн, чем под противный писк медицинских приборов и постоянный приглушённый шум голосов.        Но Сугуру знал, что это только косвенная причина. Он понимал, что море хотя бы немного притупит страхи Сатору перед фигурой в плаще и даст ему шанс уйти спокойно.        И это только подтверждало, что отвезти Тору на побережье просто необходимо.        Разумеется, это было сложно. В первую очередь объяснить врачам, почему они просто обязаны отпустить тяжелобольного умирающего пациента из больницы посмотреть на закат. Но это удалось уладить после честного разговора с главврачом. Проблемы с расположением Сатору в машине тоже разрешились вполне успешно. Во всяком случае, он сумел заснуть. Это уже говорило о том, что не всё так плохо.        Дорога, затерянная среди скал, становилась всё уже, показывая, что они приближаются к месту назначения. Сквозь щели в каменных глыбах изредка проглядывала становящаяся темнее полоска моря.        Он останавливает машину в месте, где асфальт заканчивается, и дальше к берегу ведёт лишь песчаный склон с редкой засохшей травкой. Выходит и на пару мгновений замирает, чтобы запечатлеть в памяти открывающийся с этого места вид. Сугуру думает, что больше никогда сюда не вернётся.        Он открывает дверь и сразу же подхватывает спящего Сатору, чуть не выпавшего из машины. Минут десять уходит только на то, чтобы разбудить его. Но даже когда Сугуру начинает разворачивать все эти одеяла на нём, словно раздевая ребёнка или распаковывая киндер, он всё ещё сонно щурится и приваливается щекой ко всем более-менее устойчивым объектам в зоне доступа.        Сугуру уже привычно не обращает на это внимание и отрывает голову Сатору от своего живота, натягивая на него его любимую лимонную панаму. Теперь она, правда, немного велика, потому что покупалась ещё до химии, когда у Сатору на голове было настоящее гнездо. Но даже теперь он упрямо продолжает её носить, невзирая на то, что панама на его голове просто болтается.        Он доверчиво обхватывает руками шею Сугуру, когда тот поднимает его, вытаскивая, наконец, из машины. И Сатору сразу упирается своими ставшими ещё более острыми коленками ему в живот. Он и раньше напоминал своей худобой и костлявостью ощипанного голодающего цыплёнка. Но теперь он не просто сильно похудел, а буквально отощал. — Я могу взять подушку, если тебе неудобно.        Сатору перестаёт возиться и кладёт голову ему на плечо. И лишь тихо вздыхает, что означает отказ.        Сугуру осторожно спускается к берегу. С каждым шагом в песке всё реже проглядывают засохшие стебельки с пожухлыми листьями, сменяясь отполированными камушками. Пляж довольно чистый, поэтому разных неприятных сюрпризов вроде мусора или осколков он на своём пути не встречает.        Босые ноги Сатору безвольной плетью висят у него на сгибе локтя, покачиваясь при каждом шаге. Наконец, Сугуру подходит к самой кромке воды. Мелкие волны дурашливо ласкают босые ступни.        Он опускает Сатору на песок так, чтобы вода омывала белоснежные ноги, и облокачивает спиной себе на грудь. Позволяя ему наконец сосредоточиться на водной глади, сливающейся с небом, словно раскрашенной огненными всполохами, где-то далеко-далеко отсюда.       И уже в который раз замечает, насколько глаза Сатору напоминают море.        Море — бесконечный океан, который славится своими загадочными и неисповедимыми глубинами. Когда ты находишься у его берегов, словно охватывает тебя ощущение этой безграничности и мощи, что немедленно переводит тебя в иной мир, полный загадок и секретов.        Море — это голубые просторы, в которых нежно отражается яркое солнце, словно тысячи драгоценных камней разбросаны по его поверхности. Словно сундук с сокровищами, спрятанный от чужих любопытных глаз глубоко на дне, подарил океану богатства из своих недр. И блестят они нестерпимо ярко, ослепляя.        Море — это опасность и непредсказуемость, смешанные в одном флаконе с постоянным риском смерти. Оно всегда привлекало людей своей безграничной силой и таинственностью. Море притягивает и пробуждает ту жажду приключений и исследований, что неосознанно чувствуется при виде его бескрайней глади, манит духом пиратства. Оно грозно и маняще одновременно, своими бесконечными волнами, приливами и отливами, которые накатываются на весь пляж с неудержимой силой, слегка коснувшись нежной песчаной отмели чуть выше.        Море — это бирюзовые, небесные и ультрамариновые, глубокие синие и блестящие, словно бутылочное стекло, зелёные оттенки, которые создают причудливый и неповторимый пейзаж, словно принадлежащий кисти великого художника, на его гладкой в штиль поверхности, ребристой от волн в любое другое время. Это игра света и тени, которые меняются каждое мгновение, словно открывая глазам человеческим дорогу в дивный другой мир. Но стоит только моргнуть, и дорожка из волн исчезнет.        Море — это живое существо, которое говорит умиротворяющим шелестом волн и песнями китов. И звуки эти никуда не исчезают, продолжают звучать в ушах, будто кто-то пытается нашептать тайны, которые хранятся на глубине.        Море — это жизнь сама по себе, её начало и её конец. Море вечно. Море — это цикл. Море — это баланс. Рождённые на корабле служат заменой тем, чьи кости покоятся на дне. Море хранит в себе бесконечное количество тайн и загадок, разгадать которые невозможно.        Море — это бескрайнее пространство, где каждая волна словно дышит свободой и жизнью. На горизонте сливаются воедино контуры неба и моря, создавая иллюзию бесконечности и свободы. Море — это место, где можно ощутить свою маленькую частицу великого космоса, где душа находит покой, гармонию и умиротворение в объятиях океана.        Было неясно, отражается ли оно в глазах Сатору, или это сам океан плещется внутри радужки.        Глубина голубых глаз отражала не только их фантастическую яркость, идущую будто изнутри откуда-то, но и затаённую грусть. Влажные от слез, они молчаливо рассказывали историю о невысказанной боли, которая вилами и когтями раздирала израненные сердце и душу. Бесконечная тоска танцевала на костях жизнерадостности в их глубинах, пытаясь найти выход из мрачного лабиринта, в котором прятались эмоции и протяжные стоны запертой в клетку терпения и смирения души.        Сияющие слезы, блестящие как жидкие бриллианты, словно прорывались наружу, будто могли освободить от бремени, от ноющей боли, которая постоянно жила внутри. Их блики будто слетали с ресниц, словно впитывались в зрачки.        Голубые глаза, отличающиеся странной особенностью переливаться не только от света, но и от эмоций внутри, воплощали на холсте лица историю непроизнесенных слов. По мере того как слёзы скатывались по щекам и падали вниз, глубокая боль превращалась в рубец на сердце, замаскировать и скрыть который невозможно. Он шептал о прошлом и напоминал о неизбежности будущего.        Глазами, полными слёз и боли, в которых можно было прочитать саму суть человеческого существования и страдания, отражающуюся в каждом мгновении этой его жизни. Именно здесь скрывалась нелёгкая дорога, пройденная через беззвучные стоны по ночам, впитывающиеся в безликие стены, повидавшие многое на своём веку, и потерянные надежды на хороший исход и счастливый финал.        Но стоило моргнуть, и путь в неведомое исчезал, стираемый волнами.

***

       Мир вокруг покрывался трещинами, стекло воздуха грозилось лопнуть и пропустить в этот мир зловоние и могильный смрад. И небо над водной гладью заволакивалось тёмными густыми тучами, в каждой из которых злобным огнем горели сотни глаз, неотрывно следящих за ним.        И смерть, шедшая впереди, останавливалась неподалеку. Участливо склоняла голову, будто интересуясь самочувствием.        А после подходила всё ближе и ближе. И барьер из сцепленных рук уже не мог её остановить.

***

       Он вскрикивает. Тихий сдавленный всхлип вырывается из груди. Всё тело трясёт, словно в лихорадке. Он ещё сильнее прижимает к себе руки Сугуру, словно это может хоть как-то отогнать призрачную фигуру рядом.        Гето успокаивающе гладит по голове, даёт попить и умывает прохладной водой. И аккуратно прижимает к себе, словно говоря, что защитит от любой опасности. — Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать, понимаешь?! — Дрожащий от плохо сдерживаемых слёз голос срывается в крик. Балансировать на грани истерики, не заваливаясь в сторону нервного срыва, получается всё хуже.        Грустная улыбка трогает губы Сугуру. Он мягко ведёт указательным пальцем по лбу и носу Сатору. — Я знаю. Я всё знаю, Тору. И мы много раз об этом говорили. Но это неизбежно, к сожалению. Стой, не говори ничего. Хоть смерть и забирает тебя с собой, она не будет причинять тебе боль и страдания. Потому что для тебя она избавление от них. Не воспринимай её как угрозу. Она не сможет тебе навредить, даже если захочет, ведь я буду держать тебя за руку. А против этого она бессильна.        Просто опусти руку в воду и слушай шум волн. Позволь воде забрать всю твою боль через кончики пальцев. Позволь твоему сердцу раствориться в голосе океана.        И я обещаю, всё будет хорошо.

***

       Он уже давно не следит за временем. Неважно, сколько часов прошло и сколько минут ему осталось.        Сугуру прижимает его к себе, баюкая. Следит за каждой эмоцией на лице, считывая малейшие изменения. Будто пытается ещё раз отложить в памяти всё до последней родинки и мельчайшей морщинки.        Смерть стоит неподвижно. Словно понимает, даёт ещё немного времени на прощание.        Но хоть он и не следит за временем, всё равно чувствует, что оно истекает.        И Сугуру тоже это понимает. У него трясутся губы, когда он ещё раз целует его в лоб. Он в ответ ничего не говорит, просто смотрит своими постепенно угасающим голубыми глазами.        Море целует его пальцы, и становится легче. Боль уступает место умиротворению и спокойствию. Принятию.        Умирать уже не так страшно.        Фигура в саване всё же приходит в движение, решив, видимо, что прощание затянулось. Подходит вплотную, а Сугуру в это время шепчет очередное своё «люблю» и не отпускает его руку.        Смерть делает взмах рукой, и на волнах вновь появляется дорога. Только на этот раз она никуда не исчезает, сколько ни моргай. И не исчезнет.        Сатору понимает это.        Сатору улыбается.        Сатору встаёт и делает шаг, чувствуя лёгкость во всём теле. Только эйфорию и больше ничего. Боль, слабость, ломота в суставах, тошнота. Всё исчезло без следа, словно и не было этого кошмара.        Идти по воде гораздо легче, чем он думал. На водную гладь словно набросили тончайшую плёнку, так что он не тонет. Лишь слегка подпрыгивает на каждом шаге.        Дорога тянется до самого горизонта, но откуда-то он знает, что в конце концов дойдёт до места, где море сливается с небом. И где течёт река, пересекая которую попадаешь во владения смерти.        И он не боится. Больше не боится. Потому что чувствует, что Сугуру до сих пор держит его руку, как и обещал.        Он оборачивается только один раз. Оглядывается через плечо, на мгновение остановившись. И ему почему-то кажется, Сугуру улыбается сквозь слёзы, встречаясь с ним взглядом.       И он может позволить себе плакать.       Потому что тот, ради кого он всё это время пытался быть сильным, уходит без боли и сожалений с улыбкой на губах. Благодаря ему.

Тук тук тук. Смерть стучалась в окно, однако он сам открыл ей дверь.