Через Реку Времени

      Седьмой день седьмого месяца — единственный в году, когда небесная ткачиха Орихиме может встретиться со своим возлюбленным пастухом Хикобоси. Разделенные Рекой Времени, они вынуждены дожидаться встречи, все прочие дни проводя за работой.       Они были разделены, но не навсегда.       Существовали они или нет, но Казума им завидовал, потому что они все же могли встретиться. Раз в году, но могли.       Он был рядом с Бишамон всегда, каждый день, он старался не отходить от нее далеко без необходимости, но на самом деле их разделяло нечто гораздо более серьезное и непреодолимое, чем Река Времени.       Боги не умеют любить. Не так, как люди. Боги — не люди, богам неведомо многое из того, что происходит с людьми. Они не умирают навсегда. Многие из них не имеют не то что родителей, а и вообще каких-либо родственников. Они могущественные, но на самом деле чаще всего — пассивные наблюдатели, ни во что особо не вмешивающиеся. Всесильные и беспомощные, мудрые и наивные, древние, но ведущие себя иногда, как дети.       Шинки часто были благоразумнее своих божеств, потому божества и нуждались в них — не только как в орудиях, но и как в советниках. Как в тех, кто направлял их.       Казума стал ведущим шинки Бишамон, стал ее священным сосудом, и все же подвел ее столько раз, что впору было считать его врагом ей, а не слугой — но он никогда не хотел подводить ее. Он хотел спасти ее. Он был готов умереть за нее.       Но она все равно страдала.       И как бы Казума ни старался, отношения между ними никогда не перешагнули бы грани отношений между хозяйкой и слугой — или воспитанницей и наставником, или королевой и ее первым министром, как ни назови, все равно — между ними могла быть только дружба. Сотрудничество, партнерство, бережное отношение друг к другу, не более.       Казума ни разу не осквернил ее. Ни единого раза, чему иногда удивлялся, ибо его мысли о богине часто переходили черту платонических. Сложно не думать о красивой и любимой женщине, как о женщине, когда видишь ее обнаженной, а Казума свободно входил в купальни Биши, и никто не считал это неприличным. Когда погиб клан Ма, он помогал ей одеваться и расчесывал ей волосы. Когда она была ранена в битве с Небесами, он перевязывал ее раны. Он столько раз видел ее тело, прикасался к ней, даже в тех местах, где прикосновения были совершенно не санкционированы… но ни разу это не закончилось для нее скверной.       Почему, он не знал, и предпочитал не задумываться.       Он старался думать о другом.       Например, о фестивале.

***

      Город утопал в море разноцветных огней. Бумажные фонарики, словно звезды, были рассыпаны по улицам, свисая с деревьев, крыш и фонарных столбов. Их мягкий свет создавал волшебную атмосферу, будто сам Млечный Путь спустился на землю.       По обеим сторонам главных улиц тянулись ряды красочных стендов, на которых от легкого ветра колыхались тандзаку, трепеща, словно напевая тихую песню. Отовсюду доносились звуки музыки и веселого смеха, а в воздухе витали ароматы вкуснейшей еды.       Бишамон надела светло-розовое юката, что подчеркивало ее нежную кожу и золотистые волосы. Казума увидел ее, и, как всегда, на миг застыл в немом восхищении; если бы он не знал, что она — богиня, если бы встретил ее, когда еще был живым человеком, он бы все равно понял, что она божество, потому что люди не бывают такими… великолепными.       Она пожелала пойти на фестиваль только вместе с ним. Наедине. Будто это было свидание, но Казума не тешил себя надеждами — никакое это не свидание, Биша просто… соскучилась, наверное. Даже думать про то, что она скучала по такому, как он, казалось дерзостью.       Еще большей дерзостью было любоваться изгибом ее тонкой шеи, которую обнажал воротник юката.       — Ты все время молчишь, — упрекнула его Бишамон, коснувшись руки — той самой, где значилось данное ею имя. Казума вздрогнул.       — Я… может, вы хотите поесть? — быстро перевел он тему на что-то более безопасное. Бишамон задумалась. Лотки с уличной едой предлагали множество вкусных угощений.       — Наверное… арбуз, — выбрала Биша. Казума напрягся: по легенде, если съесть арбуз на Танабата, то сбудется желание, и что, если богиня хочет его именно поэтому… Ято сказал бы, что он слишком много анализирует.       Ято. Еще один повод ощущать вину: сначала Казума убил руками бога бедствий весь клан Ма, а после совершил немыслимое для себя ранее — стал норой, принял имя, данное Ято… чтобы спасти Бишамон, но это не меняло предательства.       После всего случившегося Казума стал отдаляться от нее. Он думал, так будет лучше — ей будет лучше. Ему — не было. Он не чувствовал физической боли, но душевная была столь сильной, что лучше бы ему ломали все кости. Или чтобы Бишамон снова ударила его мечом, только насмерть.       Но тогда она бы себя винила. Она до сих пор винила себя за тот случай, хотя виноват был только он один, и как он после этого смеет гулять с ней на фестивале…       — Попробуй.       Прямо ему в губы ткнули ломтик арбуза. Казума взял его из рук богини, стараясь не соприкоснуться с ней пальцами. Летняя сладость разлилась во рту свежестью и медом.       — Скоро начнутся фейерверки, — сказала Биша.       Мимо них прошла веселая компания уже не очень трезвых мужчин. Казума опустил взгляд — до сих пор было стыдно вспоминать, как сам надрался вдрызг, когда получил от Ято имя.       Больше этого имени не было, но память — была. И сожаления, и тоска, и столько вины, что удивительно, как Биша до сих пор этого не ощутила.

***

      Невдалеке от города был холм, откуда фейерверки должны были быть видны лучше всего. Казума отвел сюда Бишамон, по пути даже что-то сказал, но все равно не мог расслабиться и уже сотню тысяч раз пожалел, что пошел с ней. Лучше бы сослался на дела, но отказать ей тоже не мог.       Хуже всего было понимать, что он нужен Бише, очень нужен, но это не та любовь, какой она бывает у людей.       Казума был более чем согласен и на такое, но иногда…       Люди все же не боги. Люди быстрее ломаются.       — Казума!       Его щеки обхватили ее ладони. Казума широко распахнул глаза, не ожидав, что богиня так к нему прикоснется.       — Я хотела поговорить с тобой, так что послушай меня, а не свой внутренний голос, ладно?       Казума растерянно кивнул.       — П-простите.       — Вот об этом я и хотела поговорить, — Бишамон отпустила его щеки, но схватила за руку, прижав пальцы к имени. — Ты слишком сильно себя грызешь.       — Я…       — Я знаю, я все знаю, — она закатила глаза. — Ты пошел на измену, ты стал норой, ты не защитил меня, ты стал причиной моих слез, бла-бла-бла…       — Госпожа…       — Виина! — рявкнула Биша. — Ты назвал меня Виина, разве нет? Ты звал меня так очень долго, только ты один!       — Это было дерзко, и я не…       — Ты должен был, потому что я сама попросила тебя дать мне имя!       Казума сглотнул. Бишамон, конечно, помнила, что было после. Что он сказал после. Тогда он еще был слишком наивен и не понимал, насколько был самонадеян и даже груб, и насколько его слова были безнадежны.       «Я люблю тебя! Я хочу быть твоим единственным мужчиной!»       Идиот, не мог сразу сообразить, что она — божество?       — Виина, — все же едва слышно шепнул он, потому что Бишамон этого ждала — и сразу же внутри что-то сладко затрепетало. — Виина, — повторил Казума, просто чтобы еще раз ощутить это имя на вкус.       — Я скучала по тебе, — сказала Бишамон, коснувшись ладонью его лица. — Я так по тебе скучала.       — И я по…       Казума широко распахнул глаза. Горячие губы Бишамон прижались к его губам, сжали верхнюю, ее язык скользнул по нижней…       Люди ломаются гораздо быстрее богов.       Казума наклонился, хватая Бишамон в объятия и отвечая со всем пылом, со всем отчаянием, со всей страстью, плевать, пусть потом хоть небеса обрушатся… Биша сжала ткань юката на его груди, застонав в поцелуй.       На миг Казума отстраненно подумал, что грохот сверху все же означал, что небеса рухнули, но это был всего лишь осветивший небо разноцветным сиянием фейерверк.