Мы клеим, что разбито

Когда начались их отношения, Карина уже не могла сказать наверняка. Всё слилось в плавный, бесконечно тёплый поток — как один из тех летних вечеров, когда воздух пахнет липой и асфальтом после дождя. Сначала были обычные свидания: белые скатерти ресторанов, стёкла бокалов с вином, в которых отражались городские огни; долгие, неспешные прогулки по мостовым, где её каблуки цокали в унисон с его шагами. Потом — ночное катание на яхте с ветром в волосах и солоноватым запахом воды, пока над головой плыл спутанный, фиолетово-чёрный купол ночного неба. Они познакомились в интернете случайно — кто-то из них ошибся в клике, и вот, через несколько фраз об импрессионизме и Набокове, Елисей уже звал её в музей на следующий день. Она пришла — в тонком пальто, которое трепал сквозняк вестибюля, с лёгкой тревогой внутри, как будто перед экзаменом. Он — в тёмном пиджаке, пахнущий дорогим парфюмом с древесными нотами и кофе. Они почти сразу стали частью повседневности друг друга. Переписка — короткие, но тёплые сообщения утром, голосовые ночью. Иногда он исчезал — криптотрейдинг требовал концентрации и часов молчания. Но потом возвращался — с неожиданным звонком из аэропорта или билетом на двоих в страну, где жара плавит уличные фонари, а за окнами отеля шумят пальмы. Со временем он стал дарить ей подарки: шелковый шарф, который она надевала только дома. Коробку макарунов с её любимым фисташковым вкусом. Кольцо — не обручальное, но почему-то важное. Его ухаживания сменились на более зрелые: не столько страсть, сколько спокойное присутствие. И через несколько месяцев — она просто осталась у него. Без разговора, без «давай попробуем», как будто всё уже решено — мягкими руками на её спине, тем, как он всегда подогревал для неё еду, даже если приходил позже. — Опять задумалась? — голос Елисея ворвался в кухню, где пахло тостами, жареными помидорами и каким-то едва уловимым её шампунем, которым был пропитан воздух вокруг. Карина стояла у мойки, вытирая тарелку уже в третий раз. Она вздрогнула, будто он выдернул её из сна. Голос прозвучал слишком нежно, чтобы не раздражать в таком настроении. — Нет, просто… нужно поменьше слушать других, — буркнула она, не поворачиваясь, и сдвинула посуду в шкаф чуть громче, чем нужно. Изнутри поднималась липкая, неприятная горечь. Ей казалось, будто всё, что у них есть, держится только на его деньгах. Что она не равная, а зависимая. Содержанка. Эта мысль сидела в ней как заноза — и чем больше она старалась не замечать, тем больнее становилось. И тут — знакомые тёплые руки на талии. Он снова подкрался. Его ладони, пахнущие табаком и каким-то свежим кремом, скользнули по ткани платья. Она выпрямилась, вздохнув, почти раздражённо. В ответ — тихий, насмешливый смешок. — Не стоит так переживать, — в голосе Елисея слышалась мягкая строгость. Он всегда чувствовал, когда она начинала уходить в себя. Карина не поднимала глаз. Она не хотела говорить — не хотела портить утро. Просто чувствовать, что он рядом, и молчать. Всё равно он ничего не поймёт. Или не захочет понять. — И кто теперь ворчит? — тихо произнесла она, чуть откидываясь назад и прижимаясь к нему. Его грудь — широкая, тёплая, с едва уловимым стуком сердца — была как щит. Надёжная, тяжёлая. В следующее мгновение она почувствовала его губы у своей шеи — сначала мягкое касание, потом короткий, чуть щекочущий укус. Он знал, что она это ненавидит — и именно поэтому делал. — Не кусайся, — шепнула она, улыбаясь вопреки себе. — Я не кусаюсь… я же нежно, — проговорил он, скользя руками выше, к животу. Он действовал медленно, как кошка, которой нравится дразнить. Карина шлёпнула его по руке, которая уже дерзко тянулась к шнуровке её платья. Он снова усмехнулся — так, как умеют только уверенные в себе мужчины, которые точно знают, чего хотят. Он резко повернул её лицом к себе. Его глаза — цвета мокрого асфальта — смотрели близко, так, что хотелось отвести взгляд, но не получалось. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с ноткой кофе и утреннего лени. — А о чём мне ещё думать сейчас? — прошептал он, касаясь её губ. — Меня не было целую неделю. Я требую моральную компенсацию. Карина попыталась оттолкнуть его, но, как всегда, это было напрасно — он держал крепко. Тогда она просто положила ладони на его грудь — так, будто это хоть немного поможет держать дистанцию. Но пальцы уже дрожали. — Всегда страдаю из-за тебя. — А я ориентируюсь на твои желания, — ответил он и наклонился к ней, целуя — глубоко, медленно, с тем же терпением, с каким раньше выбирал для неё вино в магазине. И всё остальное отступило. Осталась только его кожа под её пальцами, вкус кофе на его губах — и ощущение, будто весь мир сейчас затаил дыхание, давая им эту короткую передышку. Сопротивляться было невозможно, поэтому спустя несколько секунд она ответила на его поцелуй. Даже в поцелуях он старался быть главным. Эккерт подхватил её на руки и отнёс в спальню. Там он перестал сдерживаться и страстно поцеловал её в губы. Его ловкие пальцы быстро расправились со шнуровкой на её платье. Однако, судя по недовольному рыку, который он издал ей в губы, у него не всё получалось так, как хотелось. В конце концов, он просто разорвал платье, за что получил возмущённый стон. — Куплю новое сегодня, — прошептал он ей на ухо и, не удержавшись, слегка прикусил мочку. Это доставило ей удовольствие. Продолжая ласкать её спину, мужчина снял с неё остатки платья, не прерывая поцелуев в шею. Поцелуи сменялись укусами, за которыми сразу следовали нежные прикосновения языка, словно от этого на шее не останется новых меток. В то же время Елисей начал ласкать её чуть ниже, в области ягодиц, из-за чего Карина не смогла стащить с него пиджак. Эккерт нежно сжимал её ягодицы, продолжая целовать припухшие от поцелуев губы. Заметив лёгкое недовольство на её лице, он убрал руки, позволяя ей снять с него лишнюю одежду. Карина обхватила его за талию ногами, и Елисей поднял её на руки. Он попытался снова поцеловать её в шею, но она сжала его волосы и слегка оттянула его голову назад. — Прекращай, садистка, — недовольно проворчал он. Она усмехнулась и поцеловала его в губы. Оказавшись в прохладной постели, Карина стала более решительной. Она проводила кончиками пальцев по его груди, прессу и спине, тем самым увеличивая возбуждение обоих. В то же время мужчина ласкал ладонями её грудь, разжигая огонь страсти. Началось безумие. Стоны смешивались с именем партнёра, матрас отчаянно скрипел. Давно пора заменить его на новый. В комнате стало невыносимо жарко и влажно. Елисей продолжал резкие толчки, тяжело дыша ей в шею. Карина от удовольствия оставляла на его спине полосы от ногтей, которые ещё долго не заживут. Движения стали более хаотичными, ощущения усилились до предела. Раевская достигает пика чуть раньше него. Он ловит её стон губами, заглушая его поцелуем, и в ответ через несколько толчков дарит ответный стон. Эккерт снова утыкается ей в шею, пытаясь восстановить дыхание. Карине же по-прежнему жарко, а тело продолжает сводить истомой. — Перестань думать о плохом. Ты моя девушка, а это значит, что ты можешь делать практически всё. В том числе использовать наши деньги, — сказал он, глядя ей в глаза и нежно поглаживая по щеке. — И всё равно я содержанка. — Какая же ты упрямая! Мы поженимся тогда, и никаких отказов, — с хитрой улыбкой произнёс мужчина, снова увлекая её в мир страсти. Ночь у них была долгой.

***

Тёплое утро расползалось по квартире медленными бликами света — солнце, пробиваясь сквозь тонкие белые занавески, расплескивало золотые полосы по полу кухни. Воздух был плотный, чуть влажный — пахло свежем хлебом из тостера, горячим молоком и чем-то ванильным, что осталось от её шампуня. Карина стояла у плиты, босиком, в одной тонкой маечке и светлых хлопковых трусиках, и лениво помешивала овсянку. Её волосы были слегка спутаны, спина чуть согнута — она ещё не проснулась до конца, всё тело налито мягкой сонной тяжестью. Алиса играла негромко — джазовая мелодия скользила по кухне, будто старая граммофонная пластинка. Елисей уехал ещё до рассвета — шепнул ей что-то о «важной встрече» и поцеловал в висок. Она почти не проснулась. Слышала только, как хлопнула дверь и замок щёлкнул за его спиной. Вдруг — пронзительный, резкий звонок в дверь. Он будто разрезал воздух. Карина вздрогнула, чуть не уронив ложку, и обернулась. Сердце невольно стукнуло сильнее. Она бросила взгляд на часы — 8:42. Продукты должны были привезти позже. Нахмурившись, она быстро выключила плиту, надела халат — лёгкий, тонкий, запахнутый наскоро — и пошла к двери. Пол холодил ступни. По пути она накинула взгляд в зеркало: немного взъерошенная, но всё ещё красивая. Открыла. На пороге стояли двое. Мужчины в одинаковой серой форме с нашивками — похожи на инкассаторов. Один — крепкий, с коротко стриженными висками и настороженным лицом. Второй — высокий, с тёмными глазами, которые сразу, без церемоний, впились в неё, скользнув по её фигуре. — Кто вы? Что происходит? — спросила Карина, сжимая халат на груди. Её голос дрогнул, но она попыталась выглядеть уверенно. — Это с ней он живёт? — повернулся первый ко второму, игнорируя её. Прежде чем она поняла, что происходит, высокий шагнул внутрь, схватил её за запястье. Рывок был резкий, болезненный. — Отпустите меня! Не трогайте меня! — закричала Карина, изо всех сил дёргаясь. Её локоть ударился о дверной косяк, в глазах мелькнули искры. В ответ — звонкая пощёчина. Лицо обожгло. Мир чуть пошатнулся, в ушах зашумело. — Не ори! — процедил мужчина. Его голос был холодным, чужим, будто вырезанным из металла. — Где наши деньги? Она застыла. Мысли смешались. Что он сказал? Какие деньги? — Я… я не знаю… — прошептала она, глядя в глаза нападавшему. — Какие деньги? Второй тем временем уже прошёл вглубь квартиры — открыл тумбу, стал рыться в ящиках. Всё происходило быстро, как в дурном сне. — Ну что, вернёшь долг? — усмехнулся он, поднимая её взгляд. — Твой парень сбежал. Он должен был быть здесь сегодня. С миллионом. А тебя он бросил. Надо было выбирать мужчин надёжнее, девочка. Слова били, как молотком. Миллион? Какой долг? И тут — воспоминание. Неделю назад, вскользь, за ужином — Елисей сказал что-то про заём, вложения, «всё под контролем». Тогда она не придала значения. Он всегда казался уверенным. — Я знаю, где деньги, — выдохнула Карина, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Я покажу. Пожалуйста… скажите только… с ним всё в порядке? Он жив? — Показывай, быстро! — гаркнул мужчина и потащил её за собой, сжав запястье так, что стало больно. Пол под ногами словно качнулся. Она провела их в гостиную — шаги глухо отдавались в висках. Над диваном висела картина — пейзаж, спокойный, безмятежный, в тёплых тонах. Она дрожащими пальцами сняла её. За холстом — встроенный сейф. Она набрала код. Руки подрагивали. Её душила паника — если денег не будет… Но дверь сейфа щёлкнула. Мужчина грубо оттолкнул её в сторону и открыл его сам. Там лежали пачки купюр, перевязанные резинками. — Передашь ему, что мы квиты. Пока. Но если решите играть в героев — ментов не зовите. Иначе будет хуже, — прошипел один из них, уходя. Его глаза были пустыми. Дверь хлопнула. Гулко. Карина опустилась прямо на пол. Села, как была — в халате, с красным следом на щеке и распухшими от удара губами. Она не чувствовала ни боли, ни холода. Только звенящую пустоту. Тишина в квартире была неестественной — как после пожара. Телефон. Она дрожащими руками схватила его. Набрала номер Елисея. Гудки. Один. Второй. Третий. Абонент недоступен. Слёзы подступили резко, как рвота. Всё лицо горело. Ей было всё равно, как она выглядит. Всё равно, что соседи могли слышать. Она рыдала — всхлипывая в пол, уткнувшись лбом в колени. Вечером, когда солнце уже садилось, она собрала свои вещи. Пакет за пакетом, молча, не думая. Механически. На прощание она подошла к тумбочке возле кровати. Сняла с пальца кольцо — то самое, изумруд в тонком обрамлении — и положила его туда. Осторожно, почти нежно, будто это был кто-то живой. В такси она сидела, глядя в окно, как по стеклу стекали фонари и деревья. Водитель бросил на неё взгляд через зеркало. — У вас всё в порядке? — спросил он негромко. Карина молча кивнула. Сжала пальцы на коленях, чтобы не заплакать снова. Потому что в эту секунду даже слова казались предательством. Она не знала, куда теперь. Но знала точно: назад она не вернётся.

***

Часы показывали 22:08, когда Елисей вставил ключ в замок и толкнул дверь. Она отворилась с лёгким скрипом — слишком легко, как-то по-чужому. В прихожей стояла тишина. Только где-то из кухни тянулся еле уловимый запах жареных овощей и пряностей, будто кто-то только что готовил — и внезапно исчез. Он зашёл внутрь, устало потянул плечами и бросил на пол тяжёлую кожаную сумку. Внутри лежал большой конверт с деньгами — плотный, тёплый от его ладоней, как горячий компресс. Он прошёл на кухню, в нос ударил домашний аромат — рис с овощами, соевый соус, чеснок, немного кориандра. Всё ещё стояло на плите, выключенной, но тёплой. Пар уже не шёл, но воздух хранил этот вкус — уютный, обволакивающий. — Кариша? Ты где? — позвал он, распахнув дверь в гостиную. Голос эхом отразился от стен. Никто не ответил. Он прошёл в спальню, быстро — всё быстрее, сердце вдруг защемило. Потянул за дверцу ванной — пуста. Заглянул на балкон — только ветер колыхал занавеску. Шаги стали резкими, громкими. Он словно двигался по пустому театру после окончания спектакля. Вернувшись в спальню, он сел на край кровати. Постель была ровная, не тронутая. Одеяло — аккуратно заправлено. На подушке — ни следа её волос, ни запаха духов. Он машинально вытащил телефон из кармана. Попробовал набрать её. Один гудок. Второй. Потом голос: «Абонент временно недоступен». Он выдохнул. Слишком медленно. Как будто внутри раздувался свинцовый шар. — Где ты, Карина?.. — сказал он почти шёпотом. И тут взгляд его зацепился за нечто блестящее. Маленькая точка света в мягкой полутьме комнаты. Он встал. Подошёл к тумбочке у кровати. Кольцо. То самое — тонкое, серебристое, с изумрудом, в котором играли отблески потолочной лампы. Оно лежало одиноко, как забытая серьга на чужом столе. Он взял его в ладонь. Металл был холодным, как предательство. — Чёрт… — прошептал он, уже не сдерживая ни гнева, ни отчаяния. Он резко обернулся, дёрнул створку шкафа. Там — пустота. Плечики покачивались в воздухе. Ни одного платья, ни одной её рубашки, ни запаха её крема. Только он, комната и удушающее чувство того, что её здесь больше нет. Он ударил по стене рядом со шкафом — с такой силой, что костяшки побелели. Хотелось разбить всё вокруг, заставить время повернуть назад. Что случилось? Почему она ушла? Что я сделал? Он шагнул к сейфу — почти бегом. Открыл. Пусто. Даже воздух внутри казался другим — мёртвым. В груди похолодело. Они были здесь. Он знал. Он чувствовал это. Те люди, к которым он обращался месяц назад, когда проект горел и времени не было. Он договорился. Он поклялся. Он должен был вернуть деньги сегодня. И он почти успел. Но слишком поздно. Карина… Он представил её лицо, испуганное, растерянное. Представил, как она открывает сейф, как пытается сдержать слёзы, как надеется, что он всё объяснит, что он вот-вот войдёт. Представил, как её ударили. Сердце сжалось, как от удара. В этот момент телефон завибрировал в руке. Он опустил взгляд — экран вспыхнул. Уведомления. Пропущенные вызовы. Несколько. Всё от неё. Ровно в три, потом в три пятнадцать, потом в четыре. Он почувствовал, как внутри что-то провалилось. Он не отвечал. Он был в дороге, вне зоны. Он держал в руках этот чёртов конверт, а она — плакала, звонила, была одна. — Господи, — прошептал он. — Я потерял её… Он сел на пол, прямо у шкафа, уткнувшись лбом в руки. Комната казалась безжизненной, как декорация, снятая после финальной сцены. Его дыхание было тяжёлым, рваным. Он сжал кольцо в ладони — так сильно, что металл врезался в кожу. Всё, что осталось от неё — это холодное кольцо в его руке. И запах её еды, который всё ещё витал в воздухе, будто сама квартира не могла поверить, что её больше нет.

***

Как она вообще согласилась на это? Сердце выедала злость, обернувшаяся усталостью. На саму себя, на него, на обстоятельства. Когда ей прислали имя напарника, в голове пронеслось: только не он. Но было уже поздно. Подписано. Одобрено. Назначено. Её партнёр в этом эксперименте — Елисей. Человек, который всё разрушил. Которому она доверяла. Которого… всё ещё любила. Три месяца. Три месяца тишины, кроме сухих сообщений от него, полных просьб поговорить, выслушать, понять. Но как говорить, когда всё внутри пепел? Как понять человека, который исчез в самую страшную минуту — оставив её наедине с угрозой, с болью, с людьми, что могли убить? А теперь вот они. Вместе. В грязной, полутёмной комнате под землёй, среди гниющего металла и прерывистого гудения из вентиляционных шахт. У них два трупа. Профессор не выходит на связь. Связь вообще работает через раз — глухо, как в подвале прошлого. И он, Елисей, — лежит на продавленном диване. В серой футболке, насквозь промокшей от крови в области живота. Его кожа бледна до сине-зелёного, дыхание срывается. Карина сидит рядом, почти не моргая. Глаза устали плакать, пальцы трясутся, но продолжают двигаться: отжимают тряпку в тёплой воде, смачивают бинт, осторожно накрывают рану. В комнате пахнет йодом, потом, металлической кровью, пылью и страхом. Она давно не считает время. Часы здесь не имеют смысла. Только пульс под её пальцами — вот что теперь отсчёт. Когда они оказались здесь, они почти не разговаривали. Он был зол, она — холодна. Но потом — один случайный смех, когда он пошутил про её кривую повязку. Один взгляд, когда она принесла ему тёплый чай, дрожащими руками. Один сон, когда она проснулась оттого, что он во сне позвал её по имени. Что-то сломалось. Что-то начало собираться заново. И теперь он снова рядом. Его дыхание хриплое, почти невесомое. Он лежит, глаза прикрыты, губы потрескались. — Кариш… — еле слышно. Она вздрогнула, наклонилась ближе. Тихий голос, как шорох. — Что? Тебе больно? Скажи, где? — она в панике хватает его за плечо, всматривается в глаза. Те едва приоткрыты — серо-зелёные, мутные, как озеро в сумерках. Он слабо сжимает её руку. Его пальцы грязные, с засохшей кровью, тёплые, живые. Пока ещё живые. — Прости меня… за всё, — хрипит он, и по его щеке вдруг скатывается слеза. Не от боли. От вины. Карина резко выдохнула, будто в живот ударили. — Мы выберемся отсюда, слышишь? — почти умоляюще. — Просто держись. Я с тобой. Я здесь. Она убрала мокрую тряпку, уже тёмную от крови, и наложила новую. Ткань сразу пропиталась багровыми разводами. — Я писал тебе… звонил… — глухо сказал он. — Я просто боялся, что не смогу тебя вернуть. А здесь… всё, что я говорил… я не лгал, Кариш. Я правда… Он не договорил. — Я люблю тебя, — прошептала она, прижимаясь губами к его лбу, к виску, к губам — в поцелуях, в которых дрожала не страсть, а отчаянное желание не потерять. — Прости меня тоже. Он не ответил. Только пальцы чуть сильнее сжали её ладонь. Последний рывок. И вдруг — что-то в нём ослабло. Её сердце сжалось. Она поняла сразу. Почувствовала. — Помогите! — закричала она, голос надорвался от ужаса. — Кто-нибудь, пожалуйста! Из-за угла с грохотом выбежала Татьяна, глаза распахнуты, волосы спутаны: — Что?! Что случилось?! — Он… — Карина не смогла договорить. Она тряслась. Держала его руку, всё ещё тёплую. — Он уходит. Нам нужно к вентиляции. Там аптечка. Там шанс… — Быстро! — скомандовала Татьяна, уже хватая сумку с инструментами. Времени было мало. Слишком мало. А сердце Карины уже знало: даже если они выйдут… часть её останется здесь — в этой комнате, на этом диване, с человеком, которого она всё ещё любит. И которого, возможно, уже не сможет спасти.

***

— Сколько у нас погибших? — голос следователя звучал глухо, как будто через вату. — Двое, — ответил кто-то из дежурных, перелистывая бумаги с отметками. — Мужчина и молодая девушка. Ещё двое — тяжелораненые, сейчас в реанимации. Остальные… дают показания. От госпитализации отказались. Карина не пошевелилась. Её ладони лежали на коленях — чистые, аккуратные, будто чужие. На пальцах — тонкие царапины от острых краёв ящиков, на запястьях — следы бинтов. Волосы заплетены, лицо умыто, голос — ровный. Она говорила чётко. Без пауз. Без лишних слов. Отвечала на вопросы с отстранённой ясностью, будто заученный текст. Имя. Дата. Кто стрелял. Кто кричал. Кто умер. Что сделала она. Следователь иногда поднимал на неё взгляд — хмурый, изучающий, настороженный. Потом опускал глаза в протокол. Они считали, что профессор был похищен. Они не знали всей правды. И Карина не стала рассказывать. Слишком многое осталось внутри. Слишком личное. К вечеру, когда солнце уже опускалось за крыши и стеклянные стены следственного отдела начали отражать остывающее небо, Карина наконец вышла. На улице пахло асфальтом, пылью, июльской грозой. Она поймала такси и всю дорогу молчала, вжавшись в угол, прижимая к груди маленький бумажный пакет с фруктами — персики, яблоко, виноград. Всё, что он любил. В больнице пахло антисептиками, мокрой марлей, свежим пластиком. Процедурная тишина прерывалась короткими сигналами мониторов. Карина прошла в палату Елисея. Его впустили без лишних слов — охрана уже не нужна. Он лежал на боку, под тонким белым покрывалом, которое казалось слишком беззащитным. Кожа под глазами потемнела, лицо бледное, как бумага. На руке — капельница, рядом прибор пищал монотонно. Живой. Дышал. В сознании. На столике у кровати уже стоял пакет с фруктами — кто-то успел принести раньше. Но всё равно она поставила свой — рядом, тихо, не потревожив. Карина села рядом на низкий больничный стул и взяла его за руку. Его ладонь была тяжёлая, чуть влажная, с ссадинами. Он не открыл глаза, но пальцы шевельнулись в ответ. Она молчала. Просто сидела. Чувствовала его тепло. Слушала, как за стенкой медсестра переговаривается с кем-то о графике дежурств. Как за окном гудит уличное движение, рассыпаясь эхом в бетонных стенах. Всё позади. Шум. Кровь. Вентиляции. Погони. Смерть. Он жив. Она тоже. Они — здесь. Месяцы спустя. Следствие закончилось, бумаги подписаны, репутации отмыты. Елисей прошёл через реабилитацию: заново учился держать ложку, смеяться, спать без снов. Они собрали всё, что у них было — письма, старые книги, фотографию с яхты — и продали квартиру в Санкт-Петербурге. Последний взгляд на серое небо с разводами облаков, прощание без сожаления. Новая страна встретила их солью в воздухе, гудящими рынками, звуками чужого языка. Карина говорила мало, больше улыбалась. Он носил её по утрам на руках — беременность давалась ей тяжело. Через год родилась малышка. Маленькая, с темными волосами и удивительно серьёзным лицом. Она не плакала — только широко смотрела на мир, словно уже знала, что он не всегда добрый, но всё равно её. И в тот вечер, когда Карина впервые укачивала её на балконе — а ветер пах манго и океаном — Елисей вышел с кухни, сел на пол рядом, положил голову к ней на колени и прошептал: — Мы выжили. И впервые с того самого дня она разрыдалась — не от страха. От облегчения. От тишины. От того, что теперь точно всё позади.