Трифольо

      Когда Стефани поселилась у Брайана, Трифольо было уже два года. Хромой котёнок поздней осенью прибился к дверям его дома в Сан-Диего. Взъерошенный, с заплывшими глазами, весь в грязи и клещах, он успел отпугнуть не одну сотню семей.       Фёрнихоу, профессор композиции в местном Университете, просто обожает кошек. Не так давно он прибыл в Штаты с материка, но, в первую очередь, позаботился о том, чтобы перевезти и устроить на новом месте свою пушистую коллекцию. Кошки, как известно, сильно привязываются к дому, поэтому потребовалось не мало усилий, чтобы они перестали тосковать по старому фрайбургскому дивану.       Оригинальность Брайана проявлялась не только в музыке, но и в кличках для любимиц: Сибелиус, Монтеверди, Таллис. Особенно умиляли Брайана повадки Веберн. Лохматое создание голубого окраса внимательно следило за тем, как её хозяин читал за фортепиано барочные сонаты. Она молчала. Но стоило Брайану нажать мимо клавиш, кошечка начинала фыркать и отряхивать голову, будто пытаясь сбросить с себя нацепившуюся грязь.       Трифольо вскоре окреп. Его резвости могли позавидовать и многие четырёхногие коты. Отличался он и умом. Каким-то образом он заметил изменения в других котах Брайана, которых Стефани относила в ветклинику. Когда пришли за ним, Трифольо ухитрялся прятаться так, что могло показаться, будто он испарился. Не подавал ни единого звука, не отзывался, не выходил даже на запах лакомства. Со временем супруги Фёрнихоу оставили попытки его кастрировать.       Однажды Брайан принимал ванну. Трифольо носился по дому за катушкой ниток. Без Стефани стояла тишина. Каждый раз, поймав катушку, Трифольо поднимал её в зубах, вострил ушки, немного ждал и опять со всей дури толкал вперёд катушку единственной передней лапой. Так могло продолжаться ещё очень долго. Вот только вместо того чтобы очередной раз запустить игрушку, кот передёрнулся и поскакал к кошачьей дверце в ванную. Комнаты запирались, но кошкам доступ был всюду обеспечен. Это-то и спасло Брайана.       Ведь то, что насторожило Трифольо, оказалось булькающими хрипами хозяина. Никто из людей бы не сумел их расслышать. Но от кошачьих ушек ничего не скроется. Трифольо запрыгнул на край ванной и еле удержался. Мигом оценив ситуацию, он таки плюхнулся в воду. На сомнения не было времени. Пробираясь через промежутки между стенками и телом хозяина, Трифольо вслепую нащупал колечко пробки и потратил последние силы, чтобы его выдернуть.       По возвращении Стефани удивилась тому, что Брайан до сих пор в ванной. На него не похоже. Она позвала его ужинать, но никто не откликнулся. Тут Стефани вспомнила о том, что её муж — нейролептик. Мрачная, она бросилась к двери. Благо, ключ с собой и вышибать не пришлось. Стефани не давала себе паниковать. Лёшу Толстого она не читала. Однако рассуждения её напоминали логику Богомола: «Или, когда он отрубился, голова опустилась в воду, тогда он мёртв. Или голова не опустилась в воду, тогда он жив. Если голова ещё не опустилась в воду, то она может опуститься или не опуститься. Если она опустится в воду, когда я буду в ванной, тогда я её вытащу и он не умрёт. Если она опустится в воду, когда меня не будет в ванной, тогда я не вытащу её и он умрёт», — Стефани строила эти цепочки уже после того, как изумлённо склонилась над неожиданной картиной: два мокрых тела лежали в пустой ванной и тяжело дышали.       Следующая неделя прошла в напряжении. Трифольо не вставал с пуфика. Его кормили с пипетки, носили на песочек — заботились так, как заботятся о больном ребёнке. Стефани связала для него пледик. Трифольо дрожал, чихал, фыркал. Состояние его с каждым днём ухудшалось. Впервые Брайан не написал ни единой ноты. Подавленное настроение хозяина ощутили и другие кошки. Веберн подходила и лизала носик Трифольо. Её отгоняли, чтобы не заразилась, но та оставалась непреклонна. Слезящимися от болезни глазами Трифольо провожал семенящую в укрытие Веберн.       В тот момент, когда агония достигла кульминации и, казалось, наступила последняя ночь Трифольо, он вдруг пошёл на поправку. Брайан чуть не заплакал от радости и твёрдо решил как-нибудь отплатить питомцу.       — Трифольо, люди считают, разговаривать с животными глупо, поскольку те не понимают человеческого языка. Они ошибаются. Не обязательно знать значения слов, чтобы получить преставление о том, зачем тебе это говорят.       Рука Брайана скользила по шёрстке кота. Тот не издавал ни звука. Лишь глазки довольно жмурились.       — Музыка не язык. В ней нет строгого соответствия объектам реального мира. Она может влиять на реальность, но отсылает-то, в первую очередь, к самой себе. Так что же заставляет нас видеть в ней важное для нас самих? Что же, Трифольо?       Котик выпрямился. Умная мордочка прижалась к своей же шее.       — Верно, интонация. — Брайан весело потрепал догадливого питомца. — Не универсальное, зато проверенное средство. То же относится и к речи. Хоть ты не поймёшь, чем я собираюсь тебя отблагодарить, чувство благодарности и решимость в моём голосе ты непременно распознаешь.       Трифольо слегка укусил Брайана за палец.       — Ну не обижайся. Я же говорю как есть.       Казалось, кот закатил глаза. Его хозяин не стал тратить времени даром и схватил его под мышки и выставил впереди себя. Обычно лишь ленивые питомцы не начинают после такого царапаться и пытаться вырваться. Трёхлапый же был покорен.       — Обещаю, Трифольо, прежде, чем умру, напишу произведение в твою честь. Спасибо, если бы не ты, не стоял бы я здесь на ногах.       Когда Брайан опустил кота на пол, тот живо помчался в другую комнату, точно один из бесчисленных ординарных котят. Однако на границе комнаты Трифольо замер, медленно повернулся в сторону Брайана и долго проницательно смотрел ему в глаза.       Прошли дни, недели, месяца. Композитор проводил много времени со студентами. Реже бывал дома. Так что, когда какая-нибудь старая кошка уходила из жизни, Стефани не позволяла Брайану взамен ей взять новую.       Отношение к работе у него было двойственное. Ему нравилось учить, но бумажная волокита медленно точила нервы. Также удручали те студенты, категорически отказывающиеся искать собственный путь и жаждущие лишь выведать «ритмические приёмчики профессора Фёрнихоу». Для них плоть и кровь композиций Брайана представлялась модным ноу-хау, способом легко влиться в академический мейнстрим.       Впрочем, он не собирался так скоро ограничиться частными уроками, потому что надеялся найти ещё одну жемчужину вроде Черновин.       Который раз известный приспособленец Роджер Редгейт пришёл под дверь к учителю. Короткий обмен репликами из-за маленькой оговорки едва не обернулся опасностью:       — Ни один эпигон не сумел удержать в воздухе энергетические шары.       — Маэстро? — Роджер явно не ожидал такого ответа. — Быстрее! Расскажите мне о них!       Ученик набросился на дверь. В тот миг он больше походил на мутировавшую крысу-переростка, нежели на человека. Словно когти раскинутые пальцы скрипача грозили вонзиться в глотку кумира. В иное время довольно сдержанный, Брайан от столь внезапной наглости вытаращил глаза.       — Трифольо, фас! — Хозяин отскочил от двери и предоставил питомцу разбираться с чересчур навязчивым гостем.       Минуло десять лет. Стефани в мониторных наушниках вразвалочку прохаживалась по дому и хедбэнила. Закинув ногу на ногу, Брайан сидел в замшевом кресле с журналом и зачитывал супруге понравившиеся места.       — Как и следовало ожидать, Мейясу сам себе противоречит. Только послушай…       Она слушала: Scorpions, Deep Purple и немного Slayer. При всей увлечённости предметом своего рассказа, Брайан не упустил это из виду. Спустя какое-то время чуть ли не танцующая с лейкой Стефани заметила на себе пристальный взгляд и совершенно буднично доложила:       — Кстати, Треножка холодный. Не торопись. Пообедаешь, потом закопаешь. Лопата в сарае за тележкой, там же, где и пила. Недавно я делала генеральную уборку. Теперь всё на своих местах.       Спустя восемь лет холодное дыхание смерти вновь повеяло рядом с Брайаном. С похорон тёщи он вернулся в довольно причудливом настроении. Барбара Хартик обожала сов. Карла не могла забрать пернатую милашку в Грецию, поэтому Стефани настояла на том, чтобы они с Брайаном взяли Ласточку к себе.       В доме стало не так пусто. Охристая красавица вела себя очень послушно. Поэтому клетку никогда не закрывали. Присутствие питомца напоминало Брайану о том времени, когда пушистые комки ещё шастали через карликовые дверцы, когда мурчание возвещало о жизни в доме. Вспомнилось и обещание, данное им однажды Трифольо. Было ли это чудачеством? С две тысячи четырнадцатого года Брайану словно перекрыли кран. Он чувствовал, что музыка в нём сочилась по капельке. Невольно в сердце закрадывалась грусть. Пускай совсем нетрудно набросать что-нибудь искусственное и не прожитое через себя, поступить так — осквернить память Трифольо. Скорее Брайан замолчит насовсем, чем согласится на халтуру.       Ещё шесть лет минуло. Время пролетело как дождь. Маленькое утешение в виде наконец найденной таблетки против нейролепсии, которая бы работала, омрачалось недобрыми мыслями. Брайан заперся в своём кабинете. Бессонная ночь, кошмары с участием загадочного мужчины, того самого, что встретил Брайана при первом перемещении в измерении Риёгдод — всему этому не место в его голове.       Стволы деревьев там состояли из трубочек с голубой светящейся в темноте жидкостью. Чернозём покрывали фиолетовые кустарники. Открытие истинной силы музыки могло бы быть более приятным, менее болезненным, если бы не тот незнакомец.       В трилби и однобортном пальто он выглядел как проводник, как тот, кто бы показал Брайану суть всего. Но мужчина был при смерти, говорил загадками, вынудил Брайана включить режим «Кассандры» и устроил из всего пустое шоу. Действительно, просто пустое шоу. Оно не стоит того, чтобы о нём вспоминать.       Брайан твёрдо решил, что ни за что не будет издеваться над теми, кто впервые переместится на Землю. Даже если ему нечего терять. Близость могилы — не оправдание. Сова мирно зевала. Настольная лампа не должна её разбудить.       Окно зашторено. Портьера напоминает гофрированную бумагу. Чувство чистоты. Брайан выводит в уголке листа песочные часы, рисует вокруг них венок. Значит, пришло время исполнить обещанное. В сознании сразу же всплывает образ Калабрии — чистый город. Как же давно Брайан не сочинял. Ещё глубже в прошлое уходит время, когда он сочинял за фортепиано. Брайан осторожно поднимает крышку. Вся пыль осталась на крышке и потому не мешает. Мягко, чтобы не разбудить Ласточку, Фёрнихоу опускает пальцы на клавиши. Спокойное меланхолическое размышление звучало в контрапункте внетональных линий. Словно котик опять умостился у него на коленях и умывал шершавым языком единственную переднюю лапку. Что ж, теперь Трифольо — Король Калабрии. Сова мирно сопит. Последние звуки растворяются в тишине.

El Rey de Calabria (2019)

for Trifolio 1988-2005