Лорд и леди Авалона

Корвин одним из первых в младшем поколении ушел в Тени и создал там свое королевство. Он всегда считался смутьяном и гордецом, по натуре — одиночкой и авантюристом. Так что никто не удивился. После очередной стычки с Обероном он просто вскочил в седло и умчался в Тени. Оберон только ухмыльнулся: вернется, поджав хвост, как только Тени дадут ему прикурить. Потом, впрочем, добавил: или все у него получится. И тогда наследничек прибежит хвастаться. Остальные только покивали. В конце концов, в этом был весь Корвин: сделать все ради победы, а если не получится — плюнуть и растереть. И только Дейрдре украдкой всплакнула — кажется, ссора с Обероном была из-за нее и их с Корвином слишком тесных связей. Ее тоже потом приглашали на частный разговор. Правда, без криков и грохота швыряемой мебели, как было у Корвина с Обероном. Может быть, сестричку даже посадили под арест — видели ее при дворе редко, а если она и попадалась, то была молчалива и безучастна. А меж тем Корвин мчался сквозь Тени, и бесчисленные города, горы, леса, дороги, тракты и поля битв проносились мимо него и его вороного коня. Небеса успели десяток раз сменить свой цвет от пыльно-желтых до флуоросцентно-пурпурных, времена пышных платьев, мечей и коней чередовались с эпохами стекла и электричества, первобытные твари с дубинками и бусами из зубов обращались в людей с телами более чем наполовину состоящими из механических частей… Но Корвина все это не прельщало — он начинал скучать в мире микросхем и радио-волн. Вот Бранд и временами Рэндом сходили по этому с ума, а старшему законному принцу хотелось чего-то менее экзотичного. С коня хлопьями летела пена, да и сам Корвин чувствовал себя так, будто вот-вот свалится от усталости. Но и мир вокруг теперь куда больше соответствовал его вкусу. Над яркой зеленой травой стелился тонкий, бледно-персиковый туман. Его, точно шпаги мушкетеров, пронзали бледные золотые лучи. Справа из-за стены деревьев вынырнуло озеро, тоже затянутое туманом. Посреди него возвышался камень с плоской макушкой. А на другом берегу, теряясь в радужной дымке, стояли развалины замка… Эта земля звалась Авалоном, и Корвин решил остаться здесь. Он быстро собрал вокруг себя пылких и честных людей. Они отстроили замок, сколотили армию. Отбили нападение жутких тварей, что звались фоморами и терроризировали местных жителей. Из озера вышла нимфа, чтобы наградить героя. Корвин охотно принял ее дар — и оставил невинность на плоском камне посередине озера. Может, с тех пор в нем и поселилась слабость к женщинам с зеленоватыми волосами и влажной кожей… Авалон оказался страной героев и песен, благородных дев и фантастических существ. Каждый день находилось, какой подвиг совершить, и всегда поблизости оказывались прекрасные очи, жадно взиравшие на подвиги короля Корвина — и готовые щедро его наградить после, не требуя ничего взамен… Корвин был счастлив — почти счастлив, ведь все это, все свершения, победы, интрижки и благородные романы были лишь способом забыть. Забыть о причине спешного побега. Забыть о ней… «Найди себе женщину, — сказал под конец выдохшийся от криков Оберон. — И дурь из головы выйдет. Она твоя сестра, в конце концов». Корвин нашел, и не одну. И на недолгий миг он был влюблен в каждую из них: целуя мягкие губы, целуя белые груди, кусая тонкие шеи и запуская руки под хрустящие подолы платьев. И да, действительно, когда вся жизнь — это отмывание следов любви и крови в промежутках между битвами на поле бранном и поле любовном, ты действительно почти не вспоминаешь о Ней. Почти. Самым проклятым словом всегда было это почти. Они возвращались из очередного похода. Покрытые пылью и засохшей кровью, в бинтах, что пожелтели от частых стирок, с конями в кровавой пене, они все же смеялись и распевали песни. Ведь кроме тел товарищей, обернутых в белые саваны, они несли весть о решающей победе над фоморами. В Авалоне уста Корвина рождали злато стихов и мед песен, он пел их от самого сердца, и все они обеими ногами стояли на земле: каждое четверостишие было о том, что пережил он сам. Будь то ледяная прохлада бедер нимфы или алый грохот клинков в сердце бойни. Пел он и теперь, даже не задумываясь, разойдется ли эта, новая песня, по Теням или сгинет спустя десяток лет в Авалоне… Песня о белокожей деве с тонким станом, с мудрыми глазами, голубыми, как холодное зимнее небо, и локонами черными, как печаль и полночь. О деве, что будет всегда, чей милый образ не сотрется и не забудется, что бы ни произошло. Даже целуя других, ты будешь целовать их от безысходности, пьяный от отчаяния и веселый от бессильной злобы, — ведь той самой, единственной, рядом нет и не может быть… Он пел и оборвался на полуслове. Из леса выехал конь в черной с серебром попоне, а в седле была Она. Дейрдра. Корвин отбросил лютню, и чьи-то руки подхватили ее. Всадница звонко приказала «тпрру» и натянула повод. Конь остановился в одном шаге от того, чтобы не растоптать подбежавшего принца. — Дейрдра, милая, — выпалил Корвин, хватаясь за стремя лошади и задирая голову. — Как ты меня нашла? — Я искала тебя повсюду, а ты, негодник, все не находился, — она улыбнулась ему — и только через много веков в другой Тени Корвин отыщет женщину с такой же улыбкой на полотне Да Винчи. — Объехала весь Авалон… Войско наблюдало за тем, как их предводитель, сердцеед и великий герой, улыбается дурак дураком. Как целует ручку, которую опускает ему с седла бледная красавица. Как эта красавица спрыгивает с лошадиной спины — прямо Корвину в объятие. И как тот кружит ее по усыпанной сухими листьями дороге, а она обнимает его за шею… И как потом достает надушенный белый платок и по-сестрински нежно вытирает с грязного лица Корвина кровь и сажу, чтобы потом поцеловать его в чистый лоб. Уже по дороге в замок Корвин выяснил, что это не сама Дейрдра, а всего лишь ее тень. Она знала о нем совершенно все. Помнила все их детские игры, робкие, тоже почти детские ласки в саду, всех братьев и сестер. Но ничего не знала о Тенях и Амбере и считала отца давно погибшим. «Неужели я притянул ее из какой-то соседней тени сюда?» — Сестренка, а ты давно меня потеряла? — спросил он невзначай. — Я ждала тебя пару месяцев, но ты так и не приходил. Я не находила себе места и пустилась в путь… Это была странная дорога, все так переменилось. Даже ты кажешься мне немного другим. Ты, наверное, сердишься на меня? — Мне бы следовало, ведь ты подвергала себя опасностям дороги… Но я совершенно не могу на тебя сердиться, и ты это знаешь. «Это неправильно, — иступленно повторял про себя Корвин, спускаясь со своего коня и осторожно ссаживая отражение Дейрдре с ее седла. — Это оскорбительно для Нее. Это всего лишь Ее тень. Это не настоящая Она…» Она взяла его за руку, и все мысли выбило из головы — будто ударило булавой. А когда они вошли в сумрачную тень под аркой, он обернулся, обхватил ее обеими руками за талию и поцеловал, прижимая — прижимая к своим рукам, упертым в стену, чтобы нежные лопатки не чувствовали рельеф холодного камня. Она была так похожа… Она была так немыслимо, убийственно хороша… И здесь не было отца, который мог им что-то запретить. *** Не прошло и месяца, а служанкам, нимфам, маркетанткам, знатным дамам и благородным воительницам пришлось принять: отныне и Авалоном, и Корвином безраздельно правит лишь одна женщина. Впрочем, поражение приняли быстро: Корвин никогда и никому не обещал себя навечно, а превосходство новой госпожи было очевидно всем. Удивляло другое. Новая госпожа не наскучивала господину, как все прочие. И никто так и не взял в толк, кто она ему: сестра? жена? любовница? все сразу или ничего из этого?.. Господин и госпожа проводили вечера, вспоминая о делах былого: братьях, сестрах, отце и плеяде любивших его женщин; о горбуне-ученом и его уроках; о белом единороге с фамильных полотен… Госпожа сменяла кружева на доспех и выходила вместе с господином на поле боя, и стояла на равных — как не мог никто другой в Авалоне, земле героев. Госпожа читала вслух книги, и господин слушал их, опустив голову на ее колени. Господин лущил орехи, и госпожа ела их с его рук, время от времени касаясь подушечками губ кончиков его пальцев. На праздниках господин не танцевал ни с кем, кроме нее, и под вечер, когда она уставала от плясок, на руках относил наверх, в покои… Которые были у них раздельными. Господин и госпожа устраивали скачки на ристалище; господин учил госпожу стрелять из лука, обнимая со спины под локти; госпожа раскладывала колоду странных карт, гадая на прошлое и настоящее, и всегда у них выходили они сами на этих картах и белый единорог… Госпожа не только оказалась красавица — она была умницей, деловито прибравшей управление замком к своим рукам. И вскоре все дружно плюнули: жена, сестра, любовница — кому какое дело? Кто будет спорить с Корвином? Кто устоит перед обаянием госпожи Дейрдры? Все поняли и приняли: в затянутом туманами, наполненном песнями и звоном клинков Авалоне есть господин — Корвин, и его госпожа — Дейрдра. Так стало. Так будет. И однажды это прорастет корнями в прошлое, задушит все былые интрижки господина, и все станут говорить: так было, есть и будет, и не было никогда иного. *** Время в Тенях течет иначе, чем в Амбере. Для Корвина здесь прошло около пяти лет, но по самому себе он видел, что почти не изменился: был все таким же семнадцатилетним юнцом, хотя шрамы, которые не успевали на нем затягиваться, делали его несколько старше. Но дома его все-таки хватились, и через время к воротам замка прискакал Эрик — звал домой на ковер к отцу. Сначала Корвин решил послать его ко всем демонам, но потом решил, что братец может задержаться — и встретить тень Дейрдры. Это было бы как минимум стыдно, как максимум — грозило разрушить весь его идеальный мир. Влетев в крепость, он отыскал умницу Дейрдру — та словно чувствовала, что не нужно показываться Эрику на глаза, и была в дальних покоях. «Подожди меня, хорошо? Я могу уйти надолго, даже на пару лет, только ты не…», — он был уверен, что она испугается. Бросится его уговаривать. Сохранит достоинство, но все же спросит: «На несколько лет? Не могу ли я тогда пойти с тобой?» Но Дейрдра была лучшей на свете: она грустно улыбнулась, поцеловала его в кончик носа и попросила вернуться поскорее. Корвин обхватил ее ладони своими и расцеловал каждый палец. Они позволяли себе намного больше, чем было с настоящей Дейрдрой. Они целовались по-настоящему — с языком. Корвин уже видел ее голую белую грудь, целовал ее с каким-то почти священным трепетом, как прикасаются в некоторых мирах к иконам, а она гладила в это время его волосы и шептала на ухо что-то ласковое, успокаивающее… Подстегивающее. Они ласкали друг друга руками, не снимая одежд. Только на нем была расстегнута рубашка, а на ней — распущен корсаж, так что ее мягкая прохладная грудь прижималась к его груди, горячей и твердой. И в момент, когда мир плавился в наслаждении под ее бархатной, точно знающей, где коснуться и как сжать, ладошкой, Корвин все равно больше всего думал о быстром биении ее сердца совсем рядом с его собственным… Но последней черты они так и не переступили, хотя Дейрдра уже давала понять, что она не против. Был против Корвин — осторожно разбирая пальцами темные шелковистые завитки, расправляя нежные складочки горячей плоти, он с трудом протискивал в мокрое, тугое, будто рифленое лоно даже один палец. И Дейрдра вздыхала горячо и будто страдая, и заламывала брови, и на виске с голубоватой жилкой у нее выступала соленая капелька пота, которую Корвин быстро сцеловывал — и понимал предельно ясно, что никогда не сделает сестре больно. Всемогущие силы, как же сильно он ее хотел. И как корил себя за то, что делает даже это — даже с Тенью. Приглашение Эрика в какой-то мере было спасением и побегом. Корвин боялся, что лед его решимости сликшом хрупок — еще немного, и он не сдержится. Еще немного, и брошенная тихим, хрипловатым, влажным от желания голосом просьба: «Пожалуйста, сделай это… По-настоящему, Корвин, я хочу… я уже больше не могу…» — и он сорвется. — Как там Дейрдре? — спросил он на половине пути через тени. — Отец ее наказал? — Она сама себя наказала, — равнодушно откликнулся Эрик. — Почти не выходит из покоев. За все недели, что тебя не было, всего пару раз с ней и виделся. «Мерзавец, — мгновенно разозлился Корвин. — Бесчувственный тапок!» Дейрдре была и его родной сестрой тоже! Как он мог так спокойно говорить о ее затворничестве? …впрочем, эта злость в Корвине выступала лишь как сублимация чувства вины. Пока он развлекался и праздновал одну победу за другой на Авалоне, Дейрдре наверняка сидела одна и грустила. Это он настоящий мерзавец. И еще смеет винить Эрика. Временами Корвину хотелось влепить себе затрещину за излишнюю сентиментальность. А временами от чувства вины и жалости хотелось утопиться. Особенно когда дело касалось Дейрдре. Они встретились в Амбере, но не сумели даже обменяться парой слов — отец вышел его встречать, и бледная печальная Дейрдре просто маячила за его широкой спиной. На мгновение она даже показалась Корвину незнакомкой. В Авалоне была иная мода, проще и целомудренней: Дейрдре там носила прямое черное платье, перехваченное под грудью и в самой широкой части бедер серебряными поясками. Длинные темные волосы были собраны в одну-единственную косу, ниспадающую ниже ягодиц и убранную жемчужинами, а лоб перехватывал узкий серебряный обруч — они с Корвином носили такие парные, как владыка и владычица Авалона. Дейрдра в Амбере была облачена скромнее, чем прочие сестры, но даже ее платье открывало шею и начало груди; талия была стиснута корсетом; волосы убраны в пышную прическу, украшенную небольшой диадемкой черненого серебра. Белые ладошки терялись в пышном кружеве широких рукавов. Многослойный подол шуршал и тянулся шлейфом. Именно такой он оставил ее здесь в день своего отъезда; именно такой была настоящая Дейрдра. Но почему же сердце тогда так стискивало тоской? Словно это в Авалоне осталась любимая и настоящая сестра, а в Амбере встречало отражение. Сама подобная мысль была оскорбительной, и на застолье Корвин просто не находил себе места, не отваживаясь поднять на сестру глаза. А потом она удалилась, бросив невнятное: «Надо привести в порядок прическу». И вернулась только через десяток минут: такая же молчаливая, тихая, тихонько шуршащая подолом своего платья… Но теперь ее ясные глаза уже не казались такими отсутствующими — она несколько раз бросала теплые взгляды на Корвина через весь стол, и тому казалось, что сердце сейчас лопнет в груди от вины. Этот взгляд, нежный и всезнающий, был и у авалонской Дейрдре. Этот взгляд прожигал в его груди дыру размером с кулак, и под этим взглядом он готов был броситься на шпагу. Он и полюбил-то ее, когда еще совсем маленькая Дейрдра посмотрела на него вот так. Потому что точно так же: любяще, нежно, тихо, безусловно — на него смотрела Файелла. Мама. И у нее были такие же пронзительно-голубые глаза. Первые лет семь после рождения Дейрдре Корвин ненавидел ее. Считал, что это она убила маму. Строил злодейские козни и кричал в лицо отцу, что ненавидит маленькую убийцу. Дейрдре тогда жила в отдельных покоях под присмотром нянек. Но когда ей было семь, Оберон не выдержал. «Что жы ты никак не успокоишься?! — гаркнул она на Корвина, схватил за шиворот и потащил за собой. — Хочешь ее ненавидеть? Убить хочешь? Давай, рискни!» Он втолкнул Корвина в детскую спаленку его младшей сестры, и Корвин впервые увидел ее настолько близко. Она, чуть робея, спросила, он ли ее братик Корвин, про которого ей столько рассказывали. И, не дожидаясь его ответа, призналась, что сразу его узнала. И улыбнулась. И у нее была улыбка Файеллы. И ее голубые глаза. Его ненависть прошла без следа. Он стал защитником своей младшей сестры. А защита ей была нужна. Он слишком хорошо видел, как одинока Дейрдра. Видел, что та, в отличие от него, растет с о в с е м без матери. Видел, как одиночество делает сестру осторожной и молчаливой. Видел, что сестры строят против нее козни — в конце концов, она была старшей из принцесс. Видел, что другие братья (и даже Эрик!) и не думают о жалости и снисхождении к ней. Зато Корвин всегда ее сторожил, и всегда за нее боялся, и всегда за нее вступался. Даже когда она выбрала своим оружием не кинжал или чары, а здоровенную секиру, и одолела в поединке Рэндома, Флору, Ллевеллу, Фиону и Бранда, выбыв на ничьей вместе с Каином. Она всегда оставалась его младшей сестренкой. И он всегда отвечал за нее головой — в первую очередь перед самим собой. Хотя и отец негласно сделал его ее сторожем. Насколько Корвин знал, среди прочих родственников ни у кого не было такой теплой связи, как у него с Дейрдрой. И только позже, когда она из миленькой девочки превратилась в девушку с холодной и строгой, даже надменной красотой, он понял, что было не так. Но оказалось слишком поздно. *** После пира Дейрдра подошла к нему и коротко коснулась пальцами его рукава. Он попытался поймать ее за руку, но она виновато улыбнулась и ушла разговаривать с Блейзом. Она дала понять, что не сердится на него. Но, кажется, выволочка отца была еще свежа в ее памяти — в конце концов, это только для него прошло пять лет и все успело перемениться. А Дейрдра всего пару недель назад пережила все, и до сих пор старалась лишний раз не выходить из покоев и не злить отца. В конце вечера Корвин еще раз попытался подойти к ней, и она снова только виновато улыбнулась и убежала к себе. Это было невыносимо. Он ведь уже привык, что Дейрдра — ее отражение, но разве он помнил об этом там, в Авалоне?! — всегда ему рада, всегда поблизости, и единственная преграда между ними — это его, прямо скажем, дырявая совесть? Отчитавшись отцу обо всем — конечно же, кроме Дейрдре, — что было в Авалоне, успокоив его, что отношения с женщинами у него прекрасно ладятся, и что ему особенно нравятся зеленоволосые нимфы с прохладными бедрами, он получил довольный хмык отца и дозволение убираться обратно в Авалон. Чем Корвин и воспользовался. Уже по дороге он задумался, что за один день в Амбере на Авалоне прошло куда больше времени. И за это время многое могло измениться: фоморы могли опять распоясаться, замок мог пасть, Дейрдре… Его Дейрдре могла пропасть. Он мчался во весь опор, но когда вернулся… *** Во дворе целой крепости его встретила Дейрдра — облаченная в вороненые доспехи, с тяжелой секирой, так не шедшей ее хрупкому и нежному облику. На темной стали подсыхала кровь. — Отбивались как могли, пока тебя не было, — сказала она — усталая и бледная, с кругами под глазами. — Но теперь ты пришел. И Корвин заключил ее в объятие, и она его не оттолкнула. Его не было почти год, и все это время сестра сохраняла мир в Авалоне. *** Дейрдра решила все закончить — настоящая Дейрдра, там, в Амбере. Они могли поговорить. Они могли встретиться в саду, в коридоре. Раньше он часто пробирался к ней по карнизу между их окнами, рискуя сорваться и разбиться, но каждый раз соглашаясь на этот риск ради возможности лишний раз пересечься с сестрой. Но она сама показала, что не хочет вспоминать о былом, что не хочет даже разговаривать с ним. И Корвин был благодарен ей за это. Она еще найдет хорошего человека. Она чистая, светлая, добрая. Не то что он. А он… Он останется с ее тенью. Он, мерзавец, поддастся на уговоры. Вот такой вот он человек. Ему в самом деле не место в Амбере. Он… Он хочет целовать ее губы. Собирать в горсти ее темные, такие же, как у него самого, волосы. Он хочет стать немного смелее и целовать ее до бледных следочков на коже. Хочет, чтобы она обнимала его за шею, тихонько вскрикивая, и ловила губами мочку его уха. Он еще ни для кого так не делал — но для нее опустился перед кроватью на колени и уткнулся лицом между ее холодных белых бедер. Целовал, облизывал, толкался языком. Дурел от терпкого запаха кожи и душистого аромата мыла. А когда теплая прозрачная смазка стала капать за воротник его рубашки, поднялся на напряженных руках, замер на пару мгновений, разглядывая ее, раскрасневшуюся, с туманным от страсти взглядом, и подался вперед… — Не больно? — Нет… Не останавливайся! — она обняла его за шею, удерживая над собой и не позволяя отстраниться. — Все хорошо, Корвин… Она была горячей и мягкой, как топленое масло, и они возились в кровати до рассвета, пока не уснули, мокрые, разгоряченные, совершенное вымотанные, в объятиях друг друга. Они перешли ту заветную черту. И не жалели об этом наутро. — Я не хочу говорить, будто ты «стала женщиной», — бросил он на следующий день, выезжая вместе с ней на охоту. — Это нелепо само по себе, а еще… Извини, если прозвучит глупо… но я не хочу, чтобы ты переставала быть моей младшей сестричкой. Даже после всего. — Не перестану, — уверила она его, легко взлетая в седло. Она была прежней. Все было по-прежнему. И это особенно грело сердце — он не причинил ей боли, не оскорбил ее и не расстроил. Они оба слишком долго ждали этой близости. И… И у него был опыт. Достаточный, чтобы не просыпать алых лепестков на простынь их первой совместной ночи. Земля была чуть влажной после недавнего дождя, и копыта коней срывали ее крупными клочьями. Дейрдра мчалась на своем вороном впереди, и ее длинная коса металась вдоль узкой спины, точно хвост воздушного змея. Корвин отставал совсем ненамного, выкрикивая звонкое «Хей!» и врезая пятки в бока своей рыжей кобылы. Прочая свита отстала далеко позади — куда им было угнаться за господином и госпожой Авалона? Черные ветки. Рыжая листва. Черный дерн. Рыжие куропатки. Тонкий черный стежок — Дейрдре. Серебряный высверк — кончик стрелы летит сквозь чащобу, снимая уходящую влет птицу. Звонкий, мечущийся вдоль замшелых стволов окрик Дейрдры. Кровь, стучащая набатом в виски. Ощущение полета — кони едва касались копытами дороги. Он не просто нагнал сестру. Он обхватил ее за талию и рывком вытащил из седла. Ее конь умчался далеко вперед, да и сам Корвин, перекинув ногу через луку, соскочил на землю. Дейрдре обняла его за шею. Он поцеловал ее — так крепко, что даже стукнулись зубами, но это было еще ничего. Он бы сейчас лбом проломил стену, если бы было нужно — чтобы добраться до нее. Они тяжело дышали после долгой скачки, она обнимала его, он держал ее на руках. Потом понес вперед — прочь с проторенной конями дороги. Хотелось остаться одним. Хотелось, чтобы слуги их не нашли. Хотелось — да что там, хотелось упасть и врасти в сестру, а потом вместе с ней стать корнями, сухой листвой, черной влажной, жирной землей, и узловатыми стволами дубов, что уходят кронами в высокое, светлое, ясное авалонское небо… Никогда, ни за что, на всю жизнь и за гранью смерти — сойтись с Дейрдрой. Земля под ногой показалась какой-то слишком легкой, пористой — и через мгновение исчезла полностью. Корвин только успел перевернуться в полете, чтобы это его спина с глухим хрустом напоролась на врытые в землю колья. Охотничья яма. Они свалились в охотничью яму. Боль была такая, что в глазах потемнело, и изо рта вырвался кровавый кашель. — Корвин! — вскрикнула Дейрдра. — Не шевелись, — прохрипел он. — Только… не шевелись… Но она пошевелилась — обхватила ладошкой два шеста и медленно приподнялась. Без этого давления стало легче. По крайней мере, не было чувства, что он продолжает медленно насаживаться лопатками на занозистую древесину. — Не бойся, сестренка, — улыбнулся Корвин — как мог небрежно. — Со мной и похуже вещи случались… правда… ничего… Он судорожно втянул воздух. Дейрдре быстро коснулась его щеки ладошкой — та вся была изрезана, видимо, сестру тоже задело в полете. — Не болтай, береги силы, — приказала она. — Я позову на помощь. «Кого ты позовешь, — подумал Корвин, откидывая голову и прикрывая глаза. — Если меня сейчас снять с этих шестов, кровь брызнет, как из проколотого бурдюка…» Дейрдра смогла выбраться из ямы. Заглянула в нее на мгновение, еще раз бросила «Береги силы, я скоро буду!», и была такова. Корвин несколько раз терял сознание, приходил в себя и снова погружался в беспамятство. Если бы не его происхождение, давно бы умер. А так кровь только напитывала древесину… Когда он открыл глаза в последний раз, над ямой не плыли серые облака. Над ямой стоял Оберон, а рядом с ним потрепанная, исцарапанная, не смевшая поднять глаз Дейрдра. — Так вот где вы были, — медленно проговорил отец. — Ты, мерзавка, притащила из теней своего двойника, а сама побежала за братом? Я ждал такого от Фионы, но не от тебя, Дейрдре. Я разочарован. «Не может быть, — последней пульсацией отразилась от черепном своде мысль. — Этого просто не может быть». — Спаси его, — долетел будто сквозь вату голос сестры — настоящей сестры, а не тени, тень все это время была в Амбере, а настоящая сестра была здесь, с ним. — Корвин об этом не знал. Он ни в чем не виноват. Помоги ему, прошу… — Отец, она… — попытка защитить сестру провалилась — горлом хлынула кровь, и все померкло. *** Конечно, его раны заврачевали. Разумеется, Дейрдре сослали в Ребму, а за его воспитание отец взялся вплотную. Но даже так Корвин писал ей песни и стихи, увещевал, ругал, обижался, просил прощения — а потом закупоривал исписанные листы в бутылки из-под вина и бросал в море. Он не знал, могут ли они дойти до сестры, терзался неведением, передумывал раз за разом, что они натворили, как переживет это Дейрдра — он все-таки был у нее первым, а она такая нежная, гордая, хрупкая… Однажды чайка прилетела к нему с бархатным конвертом на лапке, и в нем был ответ — из полусотни пущенных им в воду писем до Дейрдре дошла, дай Единорог, парочка. И все-таки что-то дошло — и все-таки на что-то она ответила… Ответ был скуп на слова, но между строчек читалась нежность — в этом была вся Дейрдра, тихая, осторожная, но с пламенным сердцем. Потом была омерзительная ссора с Эриком, ссылка в тень под именем Земля, потеря памяти, ее восстановление, долгий, долгий путь домой… Они виделись с Дейрдрой только украдкой, и никогда не говорили достаточно. В Ребме Корвин помнил еще слишком мало, чтобы бросить все и побыть с сестрой немного наедине. А меж тем это будто бы был единственный шанс расставить все по местам, признаться друг другу, чем были те годы на Авалоне и та единственная, разделенная пополам ночь. Дейрдре обманула его тогда, но не мужчине обвинять в обмане женщину, у которой он был первым — какими бы ни были последствия, она все равно потеряла больше, чем он. Того же мнения, например, Корвин был о Даре и Мерлине — он никогда и словом не упрекнул принцессу Хаоса, мать его сына, хотя весь их короткий роман был построен на ее лжи и существовал во вред Амберу. …но он не мог сказать того же о Дейрдре. Та пожертвовала честью, обманула всю семью, навлекла на себя гнев отца, разыграла сложную, выматывающую и полную рисков игру. И все это было сделано не для чего-то. Просто из-за любви. Его закружили дела, интриги, трон, до которого он так рвался, но который совершенно ему опротивел, только оказался свободен. Такое бывает, когда долго добиваешься женщины — но, добившись, тут же теряешь к ней интерес. С Дейрдре было не так… Просто все не приходило случая. Просто он все не отваживался. Просто… Просто когда Дейрдре с Брандом рухнули в бездну, Корвин стоял далеко. Надо было плюнуть на все и рвануть вперед еще в тот момент, как кинжал Бранда полоснул по нежной, белой щеке сестры. Но Корвин только что сотворил новый путь и в одиночку прошел через земли Хаоса. Он и на ногах-то едва стоял. Он не успел. Предатель Бранд утянул сестру за собой. Даже умирая, успел напакостить. В своих мыслях Корвин, Корвин-прежний, Корвин-принц, мерзавец, романтик и гордец, опрометью перемахнул разделявшее их расстояние и прыгнул следом за сестрой в бездну. Он поймал ее в полете, тесно прижал к себе, а потом вызвал одного из братьев. Он ведь был хозяином камня. Даже если тот сгинет в бездне — часть его мощи по-прежнему останется с владельцем. Он бы встал на промерзшую землю, по-прежнему прижимая к груди снежно-белую от страха Дейрдре, с сердечком, бьющимся в груди, как дикая птичка в клетке. Его сердце тоже бы билось от ужаса — он ведь наугад заглянул в лицо Бездне, и план вырисовывался в голове уже в полете. Но, чтобы успокоить Дейрдре, он бы рассмеялся и звонко чмокнул ее в кончик холодного носа. — Уж не поправилась ли ты, сестрица? Обычно весишь, как пушинка, а тут как целых две! — она ведь была в полных латных доспехах, и обычному человеку в таком облачении ее было бы не поднять. — Не болит щечка, волчонок? Тебе, конечно, идет — алый оттеняет белизну кожи и голубизну глаз, но, знаешь ли, шибко не хочется, чтобы ты плакала… На самом деле он не сумел сдвинуться с места. Дейрдре рухнула в бездну вместе с Брандом. А старый, усталый, потрепанный жизнью, проделавший слишком много невозможного Корвин остался стоять. Бессильно сжимая кулаки и борясь с подступившими к глазам слезами. Дейрдре погибла. *** Он создал новый Образ, и новый Образ создал новый мир. Его Авалона — его прекрасного, яблочного, туманного, дымчато-золотого Авалона, где правили леди и лорд в черных с серебром одеждах с единорогом на знаменах, — его Авалона больше не было. Ни на картах, ни в умах людей. Он сгинул, растворился, погиб во времени, был смят и сожжен, точно неудачный черновик. Но в новом мире, быть может, измученной душе удастся найти свой рай? Корвин долго блужал в тенях, почти не подгоняя своего коня, расслабив повод, расслабившись в седле. Мимо него проносились калейдоскопом страны, менялись эпохи, расцветали города и растекались морями песка пустыни. Он терпеливо ждал. Он думал о белых яблонях и белых каштанах, их медвяном запахе, радужных брызгах на колесе мельницы, изумрудной траве, пронзающих туманы перстах рассвета, и, конечно же, о Дейрдре… Он нашел страну, как две капли похожую на Авалон. Он нашел озеро, камень с плоской макушкой почти в самом его сердце, развалины замка, укутанные в покрывало тумана. Все было как тогда, много веков назад, в его первом, истинном Авалоне, куда он отправился как в ссылку за слишком долгие объятия с сестрой в беседке в дальней части сада. Он спешился с коня, ослабил подпруги, вытащил из мягких губ скакуна трензель и пустил его напиться у воды. Сам же свернул плащ на манер подушки, лег в траву, уложил на плащ голову, подставил лицо прохладным лучам… Она вышла к нему из туманов — тонкий черный стежок на фоне белых, золотых, персиковых и светло-зеленых красок. Она шла, словно рассталкивая туманы бедрами, и Корвин старался не глядеть на нее. «Ты уже не мальчишка, который может легко себя обмануть и поддаться на уговоры совести, — жестоко осадил он себя. — Ты творил миры, носил корону Амбера на челе и прыгал выше головы за гранью порядка, в сердце Хаоса. Тебе ли, точно малохольному перверту, довольствоваться тенью, бледным отражением сестры? Сам не знаешь, как разочаровывают тени? Сам не понимаешь, как это оскорбительно — для ее памяти?» Она подошла и встала над ним. На ней было то же скромное девичье платье с пояском, лоб перехватывал серебряный обруч, на плече лежала черная, блестящая, толстая коса. Горло перехватило. На бледном лице сестры — лице женщины, а не девочки, какой она была на Авалоне, — горел багряным рубцом только начавший подживать шрам. — Я искала тебя повсюду, а ты, негодник, все не находился, — она улыбнулась ему улыбкой Джоконды, и в ее бледных, как изморозь на окне, голубых глазах плясали тихие искорки веселья. — Объехала весь Авалон… Могло ли так оказаться, что у нее при себе там, на краю бездны, оказалась колода карт? И что она успела вызвать кого-то и спастись? Или то был лишь сотворенный им, Корвином, образ — та же тень, но рожденная прямо из его головы, из боли и скорби хозяина этого, нового, мира, а потому такая подробная, такая детальная? Он принял ее протянутую руку и прижал к своим губам, не отрывая взгляда от ее лица. — Прости меня, госпожа. Сестренка. Дейрдре. Обещаю, я больше никогда тебя не покину. — А я последую за тобой, куда бы ты ни пошел, господин. Брат. Корвин… «Кем бы ты ни была, — точно измученный одиночеством и холодом пес, он прижался щекой к ее ладони. — Настоящей, вымышленной, рожденной из тени — я не хочу больше никуда идти, и не хочу больше тебя терять…» Она опустилась на траву и положила голову ему на плечо. Над Авалоном занимался рассвет. Облетали цветущие яблони. История Корвина подходила к концу — и он впервые в жизни никуда больше не торопился.