Пена расходится морем

Сигер косится на меня с подозрением. Он надеется на то, что его взгляды незаметны, на его стороне железный аргумент: я ведь не реагирую! Но я вижу, вижу краем глаза его нервные движения. Он боится меня. И правильно делает! Сигер убил нашего отца — Морского Царя колдовством, узурпировал мой трон, и вынужденно держит себя хорошим братом, чтобы не подняла я откровенного мятежа. Меня любят больше, чем его — я всю жизнь заботилась о своих тенях, о своей репутации, я была внимательна, я обретала любовь. А он убил нашего отца, нашего Царя. И теперь боится. Пусть боится. Мне нравится когда он в страхе. Впрочем, тут главное не увлечься. Это пока не разошлись слухи, пока моя жизнь ему нужна — я могу держать его страхом, а дальше… Что ж, он не верит мне и поступает неожиданно разумно. Я могу делать вид, что я насквозь ушла в траур, носить одни скорбные одежды, быть рассеянной и отвечать невпопад, но он меня знает — мы вместе отодвигали от трона отца наших братьев и сестёр. Он знает, что я не сдамся. Но вынужден идти мне на уступки, приглашать меня на пиры, демонстрируя наше единство, а теперь я и в зале Совета появилась. Ещё недавно я сидела здесь и решала дела нашего отца, а теперь его нет, и что будет дальше — то знают лишь глубины. Я мирно просматриваю бумаги, Сигер косится на меня. Знает щука в какую заводь заплыла! Знает не разумом, а сердцем, что я без союзников не осталась — у меня есть верные союзы, и есть союзы внезапные, как, например, с нашим братом Бардо — он полукровка и я его презирала за это всегда, негоже царевичу быть царевичем наполовину, а наполовину сухопутного рода. Но отец приближал его к себе, и я, не зная причины такой любви, тоже не касалась Бардо ненавистью. Пусть будет… И теперь Бардо на моей стороне. Это еще одна удобна разменная монета, какой стала дурочка Алана. –Сестра, — Сигер не выдерживает, ему не нравится моё присутствие на Совете, ему не нравится то, что он вынужден терпеть это самое присутствие, и не нравится то, что на меня поглядывают его советники, — ты как-то побледнела. Может быть, ты нездорова? Желаешь прилечь? Дела трона изматывают, я не хочу, чтобы… –Я в порядке, мой царь, только немного проголодалась. Не будете ли вы так добры, чтобы подать чего-нибудь на перекуску? Полагаю, советники со мной согласятся? Мой ответ как вода. В нём много слоёв. Во-первых, я делаю вид что не понимаю намёка Сигера. Будь я хорошей и покладистой сестрой, я бы подорвалась и сказала бы что он, конечно, своей чуткостью угадал! Но какая я могу быть? уж точно не покладистая! Так что даже если бы я сейчас и впрямь умирала, я бы всё равно осталась здесь! Во-вторых, я перебила его. Да, я перебила царя. Не брата, а царя. Потому что моя присяга ему не означает то, что я его хоть сколько-нибудь уважаю и советники должны это понять, а они поймут — те, кто долго обитают при дворе, всегда считывают такие незначительности. Ну и, наконец, в-третьих, советники, скорее всего, решат, что я плохо себя чувствую. Плохо себя чувствую и остаюсь! Вопреки всему. Не доверяю брату. Не доверяю Царю. –Ты слышал! — Сигер, как всегда, в своей манере. Он только отдаёт приказы и даже не пытается узнать имени слуги, что несчастно торчит в нашем зале. Но слуга понятлив, он бросается прочь, а я успеваю всё же послать ему виноватую улыбку, мол, ну такой вот он грубиян. Сигер сам виноват. Кто виноват в том, что он не утруждает себя запоминанием имён? Кто виноват в том, что Сигер не желает знать историю, которая не раз доказывала, что даже мелкий, незначительный субъект может сыграть свою роль? Служанка может привести тайными ходами, мальчишка-чашник может подлить яда в твоё вино, а слуга, что помогал тебе застёгивать камзол, легко может перерезать тебе горло… Но Сигер всегда был снобом. Я тоже, но я одолеваю это в себе. Мне царствовать однажды или разойтись пеной морскою по бесконечной воде. Подают тарелки. Есть я не хочу, но придётся делать вид. К несчастью, рядом со мною ставят тарелку с пирожными-ракушками-жемчужинками. Меня едва не пробивает на дрожь, я успеваю схватиться в последний момент. Жемчужинки — любимые пирожные нашей сестры — Аланы. Младшенькая, любимица отца, о, как она меня раздражала! Певунья, плясунья, вечно в смехе и улыбках, в песнях и венках. Она тянулась ко мне, а я терпела. Но в конце концов… «Ты сделала то, что должна была сделать, Эва!» — голос разума строг и безжалостен. Правильно, он говорит правильные вещи. То, что Алана открыто не признавала Сигера Царём, то, что отказалась ему присягать — великая глупость. Даже я присягнула. Он ещё терпел! Запер её в покоях, надеялся, что она одумается — не с руки было ему казнить любимицу отца в первые дни правления. Но Алана сказала мне, тайно сказала, что хочет убить Сигера. У неё не было никакого шанса — она и ножа в руках-то не держала! Но я всё равно сказала об этом брату. Сигеру. Царю, чтоб его! И теперь Алана в темнице. Там холодно и сыро, там нет не только пирожных-жемчужинок, но и бульона не подадут горячего. Для изнеженной Аланы это кошмар. А для меня — выгода. Во-первых, так я смогу её выпустить, и народ это понравится. Во-вторых, в дальнейшем, даст Океан, Алана будет тише и податливее. Это ещё одна выгода. Это ещё одно дело, происходящее по принципу «так надо». И я уговариваю себя, что это на благо, что я забочусь обо всём будущем Морского Царства и заключение Аланы — малая жертва. Я уговариваю себя тем, что покусись она на Сигера, оказалась бы там же, а так я хоть показала ему, что на его стороне. Я уговариваю себя, уговариваю, а совесть спорит с голосом разума. Совесть зовёт её освободить, разум смеётся: это ни к чему сейчас! Позже это будет выглядеть красиво. Красиво и благородно: молодая царица Эва, новая властительница Морского Царства освобождает из заточения свою сестру царевну Алану, заключённую туда узурпатором Сигером! Вот так! И чем хуже будет вид Аланы, тем большим злом будет Сигер. Так что — на благо! Я успокаиваю себя. Раз за разом. Тяжело быть тем, у кого нет жалости к ближнему, пусть и не самому лучшему, приставучему ближнему. Но это ради блага. Мне царствовать или пеной уйти. Сигер пытается говорить с советниками непринуждённо и весело, вроде бы у нас не совещание, прерванное перекусом, а дружеская посиделка. Но я вижу — он и сам себе не верит. Его взгляд всё время находит меня. А я что? Я отвечаю, я говорю, я даже улыбаюсь, вроде бы случайно, но больше рассеянно. Я играю, и каждое своё движение я должна контролировать. Наконец кончен и перекус, и Совет. Я поднимаюсь первая — пусть все думают, что мне и впрямь плохо, но я сидела здесь вопреки этому «плохо». Главное не увлечься, а то народ решит что я больна. А мне этого не надо. Вообще надо бы показать, что я не больна даже, а просто не хочу быть близко к своему брату, что я его… Что лучше? Презираю или боюсь? Вопрос серьёзный. Презирать — это, значит, действовать. Я дочь своего отца — Морского Царя, а не овца сухопутная. Боюсь? Ну я же не Алана! Океан, а задача-то сложная, надо бы подумать, и решить определённо что именно я должна демонстрировать. –Царевна? — вздрагиваю, услышав голос, оборачиваюсь. Советник по внешним водам. Симон. Он служил ещё моему Отцу, учил меня подчинять стихию, покоряясь ей, а ещё вдалбливал в мою непокорную голову про водные рельефы и про течения. –Что-то случилось? — больше тревоги в голос, опасливый взгляд по сторонам. Пусть видит, что я опасаюсь. –Я хотел поговорить с тобою, царевна, — Симон слегка склоняет голову. — Можем ли мы прогуляться? Я вижу как за спиной Симона появляется ещё одна тень. Хотэм! Верный стражник, старый воитель, ушедший на покой с войны на дворцовую службу. Мой первый союзник, имеющий и по сей день влияние на армию. –Царевна, — Хотэм не угрожает, он напоминает — он всегда здесь. и пусть он присягал Царю Сигеру, он всё равно здесь, со мной. Я изображаю колебание. –Я пройдусь немного, — решаюсь, расчётливо оглядываясь на Симона, — недолго ведь? –Разумеется, — соглашается Симон поспешно и всё-таки нервно сглатывает, видя фигуру Хотэма, которая провожает нас тягучим и тяжёлым взглядом. Хороший воин, жаль только, что ушёл с войны. Но, полагаю, он вернётся на эту войну, если мне будет нужно. Во всяком случае, от такого слуги не откажется никто — прошедший десятки битв, имеющий память в армии, знающий проходы морские и преданный. Не Сигеру, а Царству. А Царство это моё. –Что меня в нём всегда удивляло, — замечает Симон, пока мы идём через широкие лестницы на выход из дворца, — так это его искренняя вера в высшие силы. Он ведь таким не был, правда? –Не был, — соглашаюсь я, старательно не замечая переглядок слуг. Разумеется, Сигеру донесут о моей прогулке с советником, но я могу обернуть это на свою пользу. Смотря о чём говорить станем. — Но когда проходишь десятки битв и перерезаешь сотни глоток, нужно во что-то верить. Мы выходим во двор. Садом назвать это место можно лишь с натяжкой. Откровенно говоря, я видела сады сухопутных, земных людишек. Там красиво. Лучше чем у нас. У нас-то что? разноцветные камни, песок, устилающие дно, да гигантские, змеино ползущие вверх, к толще воды, что нам заменяет небо, водоросли. Вот и всё разнообразие! –Как полагаешь, царевна, его вера помешает ему взять меч? — Симон говорит слишком резко. Значит, не лукавит. Он всегда резок, когда мысли давно его тяготят. Я изображаю удивление. –Кто же его разберёт? О чём хотел поговорить, советник? Я царевна, а ты советник. Так было и будет. Ты всё равно будешь служить мне, но сейчас я тебе улыбаюсь. Ты мне нужен. –О планах твоих хочу справиться, — у Симона усталый взгляд, но я знаю, что такой же усталый взгляд у него был и тогда, когда я была ребенком. Ничего не меняется в море. — Как намерена жить? Как намерена…править? –Править? — будь я честной, я бы заорала, мол, что ты себе позволяешь?! Но мне только это и нужно, поэтому я шепчу, вроде бы как поразившись. — Чем же править? –Царством, — Симон указывает на толщу воды над нашими головами, — нашим Царством. –Есть же Царь, есть! — я не кричу, я напоминаю, но слегка улыбаюсь, показывая, что я, вообще-то, слушаю. –Ох, Эва! — Симон качает головой, но, разумеется, без осуждения. — Знаю я тебя с детства, знаю, когда ты лжёшь. Сама ведь знаешь, всё море чует — не просто так нашего Царя не стало. Колдовство, как есть оно! Молчу. Не соглашаюсь, но и не отрицаю. –И что же ты думаешь? — Симон переходит на шёпот и даже придвигается ко мне, не сомневаюсь, и об этом доложат Сигеру, если уже не доложили. — Что думаешь делать, царевна? Не по натуре твоей сдаваться да мальком меж хищными пастями плыть! Соберёт он скоро новые советы, новые союзы сплетёт, действовать надо пока ты сильна и пока за тобою идти готовы! Я молчу, но на этот раз всерьёз размышляю. Может и впрямь…пора? Сколько можно заискивать и улыбаться? Сколько можно намекать, не намекая, мол, ты меня неправильно понял? Может и впрямь пора? Море требует мести. Море кровит во мне, требует бунта, требует наказать предателя Сигера. А что же я? когда я позволю морю благодарно растечься по своей сути и выдать себя? Я никогда не стану ещё сильнее, если не начну действовать. –Что же ты предлагаешь, советник? — я стараюсь быть спокойной, хотя море, чуя возможную свободу, стучит у меня в ушах, рвётся, пульсирует по кончикам пальцев. –Сначала надо казну, — Симон не удивлён моему решению. Он знал моё детство, и знал, какой я буду. — Не знаю насчёт Остона, но вот его помощник… –Сигер прикормил его, — я опережаю надежды. — Надо действовать через народ и армию. Симон хочет сказать мне что будет кровь. Как он знает меня, так и я знаю его. Но кровь будет в любом раскладе. Не верю я в то, что Сигер легко отступится. Если он поймёт, что проигрывает, то будет бушевать, и его море пойдёт в общее море, пойдёт бунтом и штормом. –И ещё…кто у нас есть в тюрьмах? — темница и бунт — это страшное сочетание. Но если удастся, то всё будет хорошо, Сигер отвлечётся и не сообразит о том, что поднялось в народе. «А Алана? Ты представляешь, что и она может умереть?» — совесть вклинивается в мои мысли. Но разум легко её побеждает: –Пусть. –Что «пусть»? — не понимает Симон. –Пусть будет бунт, — объясняю я. А вообще нет, стой, Эва! Эва, остановись, это море в тебе кипит, чуя месть. Не поддавайся ему, пока нельзя, иначе сгинут слишком многие. Остановись, Эва, подумай. Ты умнее Сигера. Море негодует во мне. Оно хочет действовать, проламывать стены и топить. Оно хочет круговорота силы, хочет жертвы. –Мы обсудим всё позднее, — я хлопаю по плечу Симона и разворачиваюсь. Надо идти прочь. Действие жжёт мне руки и ноги, действие иссушает мне рот, срывая голос. Но я должна предусмотреть больше, чем другие. Они-то что? умрут или останутся — пена! А я в историю Морского Царства, хоть и в пену тоже. –Царевна! — он возмущён моей резкостью, но что он может против меня? –Хотэм проводит тебя ко мне, и мы обсудим всё позднее, — это единственное, что я могу шепнуть прежде, чем уйти, чтобы обдумать. *** –О чём говорили? — Сигер уже ждёт меня в моих же покоях. Будь я слабее, я бы испугалась. А так — пусть ждёт. Всем нужно, чтобы его ждали, даже если это твой враг. Можно начать отпираться, можно даже заплакать на обиду о том, что тебе не доверяют, но Сигер знает меня. Знает, когда я лгу. –О том, что отец наш заслуживает памяти. –Как интересно! — Сигер удивлён, он явно не ждал от меня такого ответа. — Кажется, это и мой отец. Не так ли? –Речь шла о другом, — я сажусь, не спрашивая его дозволения. Мои покои! — Он предлагает поставить в Храме Вод статую. Но, как ты понимаешь, это ведь средства. Хотел узнать, есть ли такая возможность в теории, и поддержу ли я его? –Почему не меня спросил? — Сигер, кажется, верит. То ли я убедительна, то ли ложь у меня подходящая, но, похоже, верит. Я добавляю раздражение в голос: –Ну сам подумай хоть немного! Советник хочет знать резонно ли его предложение и поддержит ли его хоть кто-то в Совете! Или насмех поднимут. Я даже встаю от бешенства, вернее, от игры в бешенство, вроде как злая на то, что мне приходится объяснять Царю столь простые вещи. Кстати, неплохая идея. Может быть стоит купить пару памфлетистов? Пусть расскажут о глупости Сигера. Или не стоит? В это мало кто поверит, но с другой стороны — капля за каплей море собирает. Ладно, подумаю. Посоветуюсь. Надо, кстати, сказать Хотэму, не забыть, чтобы провёл ко мне Симона. –Ладно, ладно, — Сигер поднимается, — не злись, Эва. Я тоже совершаю ошибки. Венец царский от них не защищает, веришь? Я тебя убью, Сигер. Клянусь Океаном, что породил моих Отца и Мать, я убью тебя. Клянусь морем, что бушует во мне чернотой и кровью, убью! Но вслух, конечно, другое: –Не сомневаюсь. Взять нашего отца, к примеру… Вода точит камень. Вода не только сносит берега и рушит под своими завалами, под своими мятежами и бурями дома и жизни, но и точит гору…долго точит. Вода огибает препятствие, не обрушивается на него, если может обойти. А я ещё могу сдержаться. И поддерживает меня в этом взгляд Сигера, полный ненависти. Он понял, что я хочу сказать: наш отец ошибся! Ошибся в своих детях. И ладно я, но он — отцеубийца! Цареубийца! –Знаешь, однажды я придумаю тебе достойный ответ, — Сигер тоже справляется со своим бешенством. — Однажды, Эва. А пока могу ли я пригласить тебя на прогулку? Морю во мне нехорошо. Но струсить? Обойдётся. Если бы он хотел меня арестовать или убить — он сделал бы это. я нужна ему. Пока нужна. –Вообще я устала, но чего не сделаешь ради доброго брата… Не Царя, Сигер, ты не будешь мне царём! Пусть хоть Океан весь на кровь изойдёт! Главное не сказать об этом Хотэму — он не любит насмешек над величием Океана. –Куда мы идём? — Сигер не торопится, кажется, он получает удовольствие от прогулки, и от того, что снова вокруг переглядки. Ну ничего, наше единство уже разрушено, Сигер, и ты не восстановишь его, пройдясь со мною. –Пусть это будет тайной! — Сигер усмехается и мне эта усмешка не нравится. Не люблю я тайны. Не люблю загадки. Это я должна быть не до конца откровенна, а не со мной. Но ничего — я помолчу и буду настороже. Попробует арестовать — подниму крик и буду драться. А если не выйдет, что ж, встречай, океан, дочь свою. –Обалдеть какая тайна! — мне даже разочарование скрывать не надо. Оно само проливается, жжёт и ранит. Я ожидала хоть чего-то стоящего, а тут? Обрыв у морской пещеры. Легенды говорят, что в этой пещере жил когда-то великий Змей Океана. А может и до сих пор живёт. Вот только сколько я там плавала, с самого детства, всё одно — ничего там нет, одна скучная пещера, да ещё и со страшным обрывом. –Давай руку, — предлагает Сигер, — мы немного спустимся. Неужели ты хочешь утопить меня, царёк? –Да давай уже! — он торопит. Ну что же — рискни. Я подаю руку, и он аккуратно помогает мне протиснуться через водорослевую слизь, облепившую пещерный обрыв. Здесь даже смотреть не на что. Когда я была ребёнком, мне нравилось тут быть — я видела очень много интересного, придумывала себе путешествия с морскими течениями и следила за колыханием водорослей. Но теперь, да и уже давно — всё это мне неинтересно. Ракушки, брошенные здесь, жалки — я видела лучшие сокровищницы Океана. Водоросли здесь серые. Рыбок здесь мало и они глупы, бесцельны в своих скитаниях. –Ну и что? — интересуюсь я. — Ты же не собираешься столкнуть меня вниз? –Ни в коем случае! Океан мне меч! — Сигер пугается притворно и приторно и меня мутит от волнующегося моря внутри меня. –Тогда зачем я тут? — попытка убийства была бы понятна. А вот просто приход сюда? Он к чему? –Смотри, — предлагает Сигер. — Ребята! Ребята? Но я уже вижу. Двух верных людей…его верных людей. Но Океан с ними! Но кто между ними? Хотэм! Да, спутать невозможно — взгляд спокоен, твёрд, ни мольбы, ни ужаса. Словно не его сковали цепями Морского Царя, словно не его поместили между двумя стражниками как разбойника какого. Надеюсь, и я также крепка как он. Надеюсь, и в моём лице ничего не дрогнуло. –И что это значит? Почему этот человек в цепях? — мой голос подрагивает, но это можно списать на пещеру и отвес. Я всеми силами пытаюсь показать, что человек, стоящий внизу, наш, морской, мой верный слуга, меня не волнует. И цепи его для меня ничего не значат. –Это Хотэм, если помнишь. Он служил у нашего отца. Потом был в числе дворцовой стражи, — Сигер откровенно глумится. Я помню, братец. В отличие от тебя я всё помню. –Словом, верный слуга…– Сигер смотрит в моё лицо, я знаю, что он ищет, но я молчу. Море поддерживает меня и стихает, заставляет мою душу быть ровной и тихой. Море таится. — Был верным слугой. Я позволяю себе обернуться на Хотэма. Я не могу его защитить. Я царевна, я наследница Морского Царства и я не могу тебя защитить, мой верный друг! Простишь ли ты мне это? Я ловлю его взгляд. Спокойный, твёрдый, ясный. Он уже всё понял. Старый воин понял всё быстрее, чем я. и не злится. Так было суждено, он знал, на что шёл. Единственное его сожаление обо мне — я вижу это в его ясном взгляде. –Я не понимаю, — я отворачиваюсь от Хотэма. К глазам подступает боль, мне хочется плакать, но плакать нельзя. Только не при Сигере. Не при нём! –Представляешь, в заговор хотел вступить! — Сигер глумится. — Ну, по-хорошему, судить бы его. Но я за его заслуги ему подарю милость… смотри! Он идёт вниз. Твёрдый и беспощадный, а я смотрю на вверившегося мне Хотэма, понимая, как предала его и как подвела. –Прости, старый друг, — шепчут губы, но море всё слышит. Хотэм не укоряет меня. и даже когда Сигер приближается к нему и возносит скипетр Морского Царства к груди, что ещё дышит, но вскоре станет ничем, пеной, остаётся мне верен. –Есть что сказать? прощения попросить? — Сигер не знает своих же подданных, а я знаю. Он думает, что сейчас Хотэм будет цепляться за свою жизнь или начнёт обвинять меня, но он не делает этого. –Есть, — соглашается старый воитель. — Да здравствует Царица Эва! Владычица Морского Царства и дочь велико… Он не успевает договорить. Сигер, бешеный и ненавидящий, уже обрывает его речь. Тело Хотэма прямо на моих глазах растекается морской пеной, пеной, которой мы все станем, в которую мы все уйдём однажды. А я ничего не могу сделать. Море пенится, смешиваясь с уходящей преданной жизнью, а я могу только смотреть и заставлять себя держаться. Я вода, вода мстит, а не плачет. Вода не плачет, море не плачет. И ты не увидишь моих слёз, Сигер. Во рту вкус крови — оказывается, я так закусила губу, что прокусила её. Больно. Но внутри больнее. Преданность погибла на моих глазах, а я ничего не смогла сделать. –Вот и всё, — Сигер уже здесь, вернулся назад, довольный, хоть и усталый. — Представляешь какой подлец? Но я всё же дал ему милосердную и тайную смерть. Сберег от позора. Во имя прошлых заслуг. Это провокация. Я знаю это. но что же — ты сам меня вынудил начать действовать. –Правильно, — отвечаю я, и мой голос мне самой кажется чужим. — О прошлом надлежит помнить. До конца помнить. –Ты же не знала об этом, да? — Сигер знает правду. Но она его не интересует, его интересует моя боль. Никто и никогда не узнает у моря чего ему стоит хранить в себе всю боль и ненависть. Никто и никогда не узнает, чего мне стоило сказать: –Конечно же, нет. Сказать, сдержаться, лгать в лицо, когда море ждало мести и крови. –Ну и чудно, — Сигер улыбается, — пойдём, я провожу тебя во дворец, ты и правда очень бледна, Эва! Знаешь, я думаю, что тебе нужно хорошо поесть и лечь спать. Как думаешь, что лучше подать на пир? Я вот склоняюсь к крепким блюдам, а не к бульонам. –Бульоны традиция, Сигер. Я иду, покорно иду, оставив позади себя пену морскую. Она расходится по морю, она говорит ему о зле, и море утешает. А я иду, отчётливо понимая, что ждать больше нельзя и надо переходить от осторожных союзов к решительным мерам. Хватит власти, Сигер! Ты всё равно не умеешь с нею справляться. Ты думал меня напугать? Ты меня разозлил ещё больше. И когда армия узнает, что ты низверг их старого воителя, которого так любили, ты получишь недоумение и недоверие, а ещё гнев. –Тогда пусть будут бульоны, — Сигер улыбается. Он счастлив. Он думает, что сломал меня, показал свою власть мне. Но он ошибается. Он меня ранил, в очередной раз ранил, но там, где была кровь — будет солёная беспощадность моря. Больше ран — больше моря и совесть уже не заговорит. (*) Больше историй о Морском Царстве в рассказах «О почтении», «Без жалости», «Чудовище», «О спасении», «Об одном колдовстве», «Смута» и «Первый шаг». Вселенная Морского Царства задумана мною как короткая история об одной недружной семейке…