Кошмары, поцелуи и шрамы

      — Нет, нет, Олег! Ты должен жить, ты не умер, пожалуйста…       Сережа вскакивает от своего же крика. Постельное белье перемято и мокрое от пота. Олег рядом резко переворачивается лицом к нему и осматривает на наличие повреждений.       — Кошмары, Серый?       Разумовский пытается успокоить гулко стучащее сердце в своей груди, дышит хрипло и бледный подозрительно сильно. Рыжие пряди спутаны из-за неспокойного сна.       — Олег, пожалуйста, обними меня.       Волков приподнимается и садится рядом, кладя горячие руки на холодные бока. Сережа хватается за крепкую спину так, словно мужчина имеет шанс рассыпаться, развеяться по ветру прямо сейчас, проскользить меж пальцев. Объятия греют, позволяют почувствовать нужное тепло живого тела и вдохнуть свой любимый, родной запах.       — Мне снова приснилось, что ты всё-таки умер, что операция не спасла тебя, что пули повредили…       — Тихо, я тут, с тобой.       Руки смыкаются сильнее. Они — единственное, что есть у друг друга, главное имущество, достоинство и богатство. Рыжий поднимает свои блестящие голубые глаза на Олега и тихо говорит:       — Прости, пожалуйста.       Волков лишь легонько целует того в лоб, отодвигая огненные волосы. Задерживается на мгновение, проводит носом и утыкается лбом в чужой.       — Я давно простил тебя. Прости самого себя, Сереж.       Разумовский отстраняется, оглядывая брюнета. Осматривает грудь, торс, где белеют шрамы. Опускается — и на первый, самый верхний из всех, запечатляется поцелуй. Нежный, извинительный, невесомый.       Он оставляет дорогу из поцелуев по всем шрамам. Волков перебирает пальцами его волосы, расчесывая их и поглаживая по голове. Никто не смеет прерывать эту тишину, этот момент. Это имеет огромное значение для них.       Худые руки ложатся на плечи, спускаются чуть ниже, трогают полосы на спине. Пальцы обводят неровные бугорки шрамов из-за марганцовки, ощущают измененную кожу из-за татуировки волка на спине, ласково водят по закаленным мышцам.       — Посмотри на меня, — хрипит Олег и берет мужчину за подбородок. — Это сделал не ты, это сделал не ты, Сережа.       — Это сделал не я, — вторит он и прикасается губами к чужим.       Их поцелуи бывают разные, но никогда не было такого — с болью, с мольбою и бесконечными извинениями, оставленными в касаниях, невесомых, но цепких. Волков вторит ритму, пытаясь дать понять, что он разделяет эти чувства, что чувствует это тоже.       — Ложись спать, я буду рядом, — выдыхает Волк, отрываясь от теплых губ.       Разумовский крепко обнимает того напоследок, спрятавшись в изгибе шеи, закрыв глаза. Они обязательно запомнят это мгновение, эти чувства, простят. Кто-то себя, кто-то другого.