по правилам

Джинкс исполняется 16, и это проблема. Силко как-то пропускает промежуток времени, в течении которого из нескладного ребенка Джинкс превратилась в хорошенькую девушку. Он всегда воспринимал дочь не как человека, — скорее, как нечто абстрактное, красивую философию хаоса. Джинкс что-то большее, чем ДНК, что-то, что не подчиняется естественному жизненному процессу. Лишь глаза у нее — всегда живые, всё той же брошенной среди пожара крохи. Но Силко не понимает. И не принимает. Однако реальность ему невежливо напоминает — Джинкс выросла. У нее неровный макияж и синие косы в пол, тощие широкие бедра, грудь глухо утянута кожаными топами, но очертания ее округлостей все равно углядывают озабоченные подростки, зависающие в «Последней капле». Что-нибудь сказать, конечно, боятся — если не Джинкс выстрелит в лоб, так Силко, — но слов и не надо, чтобы Силко понимал их намерения. Он убеждает себя не нервничать почем зря, уж слишком важная он шишка и уж слишком окружающие боятся Джинкс, но изнутри всё равно скребется и рычит нечто вроде жадного зверя. Это такой чисто родительский, первобытный инстинкт — схватить ее в охапку и прятать там, где никто не найдет. Там, куда не прокрадется ни один похотливый взгляд, шутка, сальная ухмылка пьяного головореза или игривые предложения местных проституток, вся эта грязь и опасность. В Зауне домогательства не редкость, и хотя он лучше всех знает, на что способна дочка, Джинкс — теперь 16. И отпускает он ее в злую ночь нижнего города куда более неохотно, чем даже когда ей было 11. Джинкс, кстати, плевать решительно. Ее не интересуют ни мальчики, ни девочки; свиданиям она предпочитает работу над оружием у себя в логове, а вместо поцелуев в губы стреляет точно в глаз. И это немного, но успокаивает Силко — дочка не ввяжется в бессмысленную игру бушующих гормонов. Она любит раскрашивать стены, качаться на балках над его рабочим столом, смеяться звонко и предупредительно-опасно — она все еще его маленькая девочка. — Па? Силко точит нож, сидя в кресле спиной ко входу и устремив взор на городскую панораму. Джинкс выплывает из-под правого бока, нагибается и играючи заглядывает в его лицо. В руке стиснут поршень шприца с мерцанием, а на губах мечтательная улыбка — всё, вроде бы, как всегда. Силко ласково улыбается ей в ответ. — Как прошел день, дорогая? — О, неплохо, — хихикает она, крутанувшись на одной ножке; руки за спину, косички бьют по лодыжкам при повороте. — Тут подрезали парочку поджигателей, там отправили немного сладких сюрпризов через хекстек-врата… Так, халтурка. — Потери? — Не у нас, — Джинкс присаживается на подлокотник кресла. Силко треплет ее по голове и делает вдох как перед прыжком в воду. Секунда — игла жалит ядом в искусственное глазное яблоко, пуская из здорового глаза слезу боли, а из черного — сиреневый ручеек мерцания. Нож падает из его вздрогнувших крючковатых пальцев и втыкается осиным жалом острия в дощатый пол. Джинкс восхищенно смотрит на то, как отец сдерживает рвущийся из горла крик боли, но опомнившись, виснет на плече как трехлетняя, рассказывая про то, как здорово сегодня вышибла мозги одному из поджигателей. Успокаивает. Сквозь агонию Силко слышит перемену. Какая-то она… странная. Слишком воодушевленная. Глаза не с ним, не здесь, и щеки румяные, будто намалевала фломастерами, дуреха. Силко всегда улавливает разницу ее перемен: когда дочь расстроена, когда счастлива, а когда просто немного перебрала в баре. И сейчас ни одна из трех вещей не подходит к ее состоянию — затуманенный взгляд в никуда, игриво закушенная губа, необычный язык тела… — Ты не хочешь мне что-нибудь рассказать? Джинкс знает этот тон — с отцом лучше не играть, а высказать всё напрямую. Она сползает с подлокотника, покручивает косичкой и, покусав губу, медленно начинает, не глядя отцу в глаза: — Знаешь… а меня тут, пригласили… На свидание, типа. — Что?! К такому повороту он оказался не готов. Равнодушие Джинкс к людям долго усыпляло его бдительность, и вот, пожалуйста… Впрочем, он должен был догадаться, что Джинкс хаотична всегда и во всем, переменчива и разрушительна, точно погода, и всегда умела дать ему поддых тогда, когда он меньше всего этого ожидает. Она лукаво улыбается, выглянув из-за плеча. — Татуировщик из «Капли», подошел вчера… Ну, слово за слово… Сказал, я классно придумала с бомбами-обезьянками. Предложил мне сделать такую тату… Па, ты только не волнуйся! — Не волноваться, — глухо повторяет Силко, одной рукой придерживая больную половину лица, что пульсирует теперь с новой силой. — И как зовут татуировщика? — Пит, он с восточных окраин. Да ладно, это только татушка, — Джинкс прыгает к отцу на колени, от чего кресло опасно покачивается, а боль в голове возрастает вдвое. — Ты же разрешил мне одну, чем новая хуже? Я ее вот сю-юда, — она тычет в коленку, — пришлембаю, красиво выйдет! — Значит, свидание? — Ага, парочка иголок под кожу — романтика! — хохочет Джинкс и кладет ему руки на напряженные плечи. Силко вздыхает. Он долго откладывал этот разговор, но вот, похоже, час икс. Он чуть отталкивает дочь, она, поняв намек, отскакивает и пристально всматривается в его изменившееся лицо. Силко, непривычно даже, мнется. — Джинкс, тебе уже 16. И я знаю, что ты сильная и не дашь себя в обиду… Но есть люди… Мужчины, в большинстве своем, — он неловко откашливается, чувствуя себя глупо под ее недоуменным взглядом, — которые пойдут на что угодно, чтобы подчинить тебя себе. Я хочу сказать, чтобы ты не доверяла мужчинам. Особенно таким, как Пит. — Тебе тоже не доверять, значит? — в лоб насмехается Джинкс. Силко чувствует, как виски будто рубит буром насквозь. Он маскирует запинку под болезненным сухим кашлем и трет шрамы, пытаясь сосредоточиться. Право слово, любая правительственная сделка легче, чем это. — Я не подчинял тебя, во-первых. Ты пошла за мной добровольно. И во-вторых, я твой отец, это большая разница. — Ага… — шестеренки в ее безумной голове крутятся, она смущенно переспрашивает: — Ты имеешь в виду, они попытаются сделать со мной то же, что с девчонками Бабетт? — Да. Если не хуже. Ты не подготовлена к таким потрясениям, Джинкс, поэтому избегай риск нарваться на… на тех, кто ходит в бордель Бабетт. Сейчас у тебя тот возраст, в котором риск максимален. Джинкс минуту угрюмо молчит, постукивая ноготками по бедру, а потом вдруг разражается счастливым смехом. Он постепенно перерастает в истерический и обрывается, когда Джинкс пытливо заглядывает в глаза Силко. — Так во-от, отчего ты сам не свой. Понял, наконец, что маленькая девочка выросла и может сбежать от тебя под венец? — Не подходящее время для шуток, Джинкс, — а сам уголком губ улыбается. Ее смех заразителен и действует, как хороший сироп от кашля — расслабляет, убирает жар. Джинкс смеется, закатывает глаза и отмахивается: — Зря ты переживаешь, па. У меня, в этом плане, всё путем. Мне эти сюси-пуси неинтересны, я всего лишь хочу халявную тату. Честное слово! — она складывает ладошки в молебном жесте и максимально невинно хлопает накрашенными ресницами. Силко хмыкает, но догадывается — не в татушке дело. А дело в том, что Джинкс, внезапно, догадалась сама — она девушка, она выросла, и ее хотят. Джинкс та еще любительница почесать эго, она одержима вниманием, добирает любовь отовсюду и всех. Прежде всего стоило бы оградить Джинкс от самой себя, а не от мальчиков или девочек. Однако сейчас уже поздно. Джинкс обещает помнить его нравоучения и улетает в темноту городского вечера, рыскать в поисках приключений и дурацкого татуировщика; она движется совсем как влюбленная, говорит влюбленно, смотрит, но влюбленность эта не в человека. Джинкс влюбилась в саму перспективу быть кем-то желанной, и не постесняется ею воспользоваться. Силко трет сухими ладонями лицо. Не знает, радоваться, что обошлось, или трястись от ужаса. Он уходит с головой в работу: поставки, сделки, встречи, запугивания и казни. Рутина, набившая оскомину театральная постановка. Думает, в ней растворится, а дальше как пойдет. Его шрамы бледнеют, под глаза запали круги цвета спелой черники, того и гляди — нажми да лопнет, брызнув соком. Джинкс летом обожает такую, ест, пачкая пальцы соком, и хохочет восторженным смехом ребенка. Ребенка… Какой тут ребенок? Силко с тоской слушает огрубевший девичий голос, наблюдает за ее уверенными грациозными па вместо неуклюжих движений, за тем, как с каждым свиданием на ее теле расцветают новые татуировки. Боится думать, что попросит или уже попросил Пит у нее за оказанные услуги… Он бы хотел изобрести машину времени или хотя бы машину, останавливающую время, чтобы не позволить вселенной отобрать у него единственное, неповторимое… Но Джинкс все равно сбегает на свиданки с этим Питом, все равно растет ежеминутно, она всё еще человек. И хоть заползи по макушку в дела Зауна, или наоборот — сгреби Джинкс в охапку да сбеги на край света, факт ее изменчивости парадоксально — неизменен. Ночник сонно моргает; глубокая ночь. Спят все, кроме Силко. Он ходит неупокоенным привидением из угла в угол, нахмурив брови и сжимая за спиной пальцы. Джинкс нигде нет, доверенные лица не могут ее найти. Не в первый раз она сбегает «развлечься», однако в последний раз Силко видел ее почти сутки назад, принаряженной в чистый костюм и с хитрой ухмылкой: «я с Питом. Гулять». В голове Силко проносится тысяча и одна картинка самых разнообразнейших сценариев. Те, где дочь силой держат в противных похотливых объятиях — самые безобидные. Он не доверял этому татуировщику и так его и не увидел, хотя доносчики сообщали, что парень самый обыкновенный даже по меркам Зауна. Но в грудине все равно мается беспокойным зверьком предчувствие. Когда над городскими развалинами брезжит первая рыжая полоса рассвета, Силко уже готов стянуть целый отряд на поиски, причем отряд начиненных мерцанием. В тот момент, когда его рука хватает телефонную трубку, входная дверь скрипуче отворяется, показывая его прищуренным глазам дочкин силуэт. — Ты где была?! — рычит он вместо приветствия, а зверек внутри мурчит от удовольствия, укладывается, наконец, подремать. Джинкс стоит в дверном проеме с гордым и немного бешенным видом. Силко подходит ближе, луч рассвета прорывается сквозь пыльное стекло окна; костюм дочери потрепан, голубые пряди выбились из кос, но самое жуткое зрелище — окровавленная нижняя половина лица, начиная от крыльев носа и заканчивая алыми потеками по подбородку, линии кадыка и ниже, к ключицам. Силко подходит вплотную, силясь рассмотреть повреждения. — Кто это сделал? Она флегматично фыркает, сдувая челку с лица. Сплевывает розовую от крови слюну на пол и хрипловато говорит: — Я. Не задалась, чего-то, свиданка сегодня. — Как он тебе навредил? — с нажимом спрашивает Силко, ища любую помарку на ее костюме или теле. Джинкс запрокидывает голову и улыбается дико, зверино. Скалится. Ее взгляд отливает фиолетовым сумраком, потусторонним и жестоким. Не человеческим. Она похожа на чёрта, на плоть от плоти высочайшего хаоса. И вместо радости от увиденного Силко пугается, наверное, второй раз в жизни вот так — до дрожащих конечностей. Хватает за руку дочь. — Отвечай, Джинкс, что он с тобой сделал? Она хмыкает и наконец признается: — Начал нести бред про то, какая я красивая, крутая, и очень наглая… Что сделала у него уже кучу татуировок за так, а теперь должна расплатиться… Попытался поиграть в поцелуйчики… И схватил, прям как ты сейчас. Силко вздрагивает и отбрасывает ее руку, как раскалённый прут. Даже под кончиками пальцев покалывает. А она продолжает: — Мне-то не слабо, не страшно, па. Я помню наш разговор и знала, что он это сделает. Я уже взрослая. — Джинкс… Она истерично хихикает и вытирает рот. — К тому же, мне всегда было интересно, каково это — целоваться. Оказывается, довольно скучная и противная хрень. И что уебки из борделя во всем этом находят?! — Ты его оттолкнула? — нетерпеливо встряхивает ее Силко, ища в ней отголосок пережитой травмы, или ненависть, или блик боли, промелькнувший в мутном фиолетовом взгляде, но — ничего не находит. Кроме всепоглощающей бесполой бесчеловечности. Джинкс очаровательно улыбается, совсем как в детстве, когда пыталась добиться у Силко разрешения пострелять из его дорогущего револьвера. — Круче. Пока целовались, я откусила ему язык. Я вспомнила все уроки… Вцепилась в его хренов рот и потянула. Ну, а потом прострелила его тупорылую бошку. Силко бы ужаснуться, отпрянуть, как нормальный родитель бы и сделал после таких откровений. Вместо этого он молча обнимает ее, как сокровище, и проведенные в многочасовом напряжении мышцы расслабляются. Буйный зверек в груди окончательно уходит на покой. А Джинкс вдруг всхлипывает обиженно, преданно. Вцепившись в отцовскую рубашку, она повисает на нем и утыкается окровавленным носом в плечо, пачкает останками чужой жизни его кожу. Силко плевать; он радуется, что она плачет. В ее тело вернулся человек. — Ты был прав, па, — хлюпает носом Джинкс. — Нельзя доверять мужчинам, и женщинам тоже, и даже тем, кто делает подарки и говорит комплименты… Никому нельзя доверять. Кроме тебя. Ты ведь папа. Ее тело вытянутое, мышцы мощные, пружинят под пальцами Силко, уставшие после небольшой драки с зарвавшимся ухажером. Ее дыхание пахнет железом и черникой, наверное, угостил-таки тот придурок любимой ягодой. Ее костюм в облипку, смелый как никогда. Слезы горячие, настоящие, человеческие. Джинкс 16. Она по-прежнему его маленькая девочка.