Amore-море

      Если прикрыть глаза, отпустить переплетающиеся, как морская трава, мысли и просто вслушаться в нескончаемый, гипнотический шелест разбивающихся о каменистый утёс волн, наслаждаясь пронзительными, тоскливыми криками чаек над головой, можно очутиться в любом моменте своей жизни. Память — инструмент магический, коварный и милосердный одновременно, отчасти не поддающийся никакой логике. Она преподносит каждый раз новые сюрпризы, выхватывая из тьмы забвения то яркие, солнечные вспышки, то обжигающие осколки былой боли, и не важно — приятные они или нет. Они просто есть. Они — это он сам.       Вместо привычной музыки следами в прошлое из года в год для Хёнджина является море. Одно и бесконечно разное. Тёплые и ласковые, как прикосновение любимого, холодные и леденящие душу, спокойные и зеркальные, бушующие и яростные, готовые поглотить всё волны. Они доносят до обоняния терпкий, солоноватый аромат, который навсегда остаётся на кончике языка невесомым, горьковатым осадком. Именно море помнит наизусть каждый миг тех счастливых, беззаботных месяцев и с благодарностью, подобно древнему божеству, принимает его маленькие дары, словно подношения за свою услужливость и за ту иллюзорную возможность вернуться назад, вновь почувствовать себя по-настоящему живым и не одиноким.       Ежегодно Хёнджин оставляет мёртвой зыби что-то очень важное — часть своей души. То, что до сих пор тонкой, но неразрывной нитью связывает его с другим человеком. Он считает это достойной, хоть и мучительной платой за то, что море когда-то подарило ему, ничего не требуя взамен. Платой за те счастье и любовь, к которым уже невозможно дотянуться рукой и ощутить кожей, прикоснуться даже кончиками пальцев. Лишь ледяной всплеск волн позволяет на миг ощутить их невесомые, расплывчатые очертания и просто помнить. С каждым таким подношением будто стирается и уносится в небытие очередной яркий лоскуток памяти, или это только кажется… Или просто Хёнджину отчаянно хочется в это верить, лишь бы заглушить нестерпимую боль.       Сегодня в его сжатой в кулак ладони зажата последняя вещь, от которой отказываться слишком тяжело. Невыносимо больно и тоскливо. Во всех понятиях это «слишком». Но это необходимо Хёнджину настолько же сильно, насколько необходимо дышать, чтобы жить. Он пока ещё цепляется за слабую веру, что стоит расстаться с этой безделицей, как наконец получится отпустить то, что годами точит изнутри, причиняя душевную боль и раздирая его на части. Спрятанная в ладони, истончившаяся от времени фенечка — последний подарок, который он собирался, но так и не успел вручить человеку, чьё имя навсегда врезано в память, но уже никогда не произносится вслух, оставаясь лишь тихим, запретным стоном в груди.       Это последнее подношение, которое Хёнджин может оставить здесь, на этом до боли знакомом, проклятом и святом утёсе, кроме своей собственной, истерзанной жизни. В ладони под солнечным светом призрачно переливаются разноцветные бусины: перламутровые, пастельные, кислотно-яркие, будто капли былого веселья. Лишь разжав закостеневшие от напряжения пальцы и выпустив в свободный полёт эту яркую нить памяти, он с ледяной тоской в сердце смотрит, как их мгновенно поглощает тёмная, бушующая стихия, сразу разбивая о скалы и превращая в ничтожную пену. Хочется верить, что это в последний раз. Просто до слёз хочется верить…       — Что ты выкинул в этот раз? — раздаётся за спиной до боли, до мурашек знакомый низкий голос, отдающий лёгкой хрипотцой и заставляющий каждый нерв затрепетать. Будто он воспроизводится из самых глубин памяти, как и этот навязчивый шум прибоя, шёпот ракушек и вечные крики чаек.       Хёнджин не ожидал услышать это здесь. В этом месте, которое из года в год безраздельно принадлежит тоске лишь по одному-единственному человеку. Ему до слёз хочется, чтобы брошенные за его спиной слова были лишь игрой разыгравшегося воображения, жестоким миражом, а не явью. Поэтому он медленно, почти боязненно поворачивает голову, смотрит перед собой потемневшими от непролитых слёз глазами и с затаённым дыханием разглядывает возникший перед ним, как видение, образ.       Светлые, выгоревшие на солнце волосы, подхватываемые морским ветром, взъерошены и небрежными волнистыми прядями спадают на узкие плечи. Загорелое, исхоженное морскими дорогами лицо, покрытое россыпью золотистых веснушек, напряжено. Идеально очерченные губы слегка покусаны от волнения. Лёгкие белые штаны и рубашка — льняные, слишком свободные на его стройном, почти хрупком теле — развеваются на ветру. Босые, аккуратные ступни покрылись мелкими песчинками по дороге до утёса. Он стоит, как воплощение самого лета, самого солнца.       — Разве это так важно? — тихо, срывающимся на шёпот голосом произносит Хёнджин, делая первый прерывистый вдох за последние несколько минут. — Всё, что здесь осталось, было когда-то моим.       — Сколько лет прошло, а ты всё не меняешься, — усмехается Феликс, и кажется, будто он один способен осветить всё вокруг лишь своей улыбкой. Рядом с ним никогда не нужно было другого солнца.       — Такой же влюблённый? — с наигранным возмущением выдыхает Хёнджин, чувствуя, как в груди что-то ёкает.       — Такой же упрямый идиот, — парирует Феликс, и в его глазах плещется тёплая грусть. — Ты правда думаешь, что эти жертвоприношения спасут тебя от воспоминаний? Они живут не в этих безделушках, Хёнджин. Они живут в нас.       Хёнджин разворачивается к нему всем телом, инстинктивно поднимаясь с колен. Где-то глубоко под рёбрами разливается знакомое, давно забытое, но такое родное чувство — жгучая, живая злость. Их вечные перепалки всегда выводили его из себя, будто и затевались только лишь для того, чтобы выбить землю из-под ног, вывести из равновесия, вытолкнуть из оцепенения.       — Феликс! — почти зло рычит Хёнджин, и в его глазах, наконец, загорается искра — не негодования, а жизни, обиды, страсти. — Зачем ты здесь вообще?       — Каждый год я здесь по той же причине, что и ты, — отвечает Феликс, пожимая плечами с показной лёгкостью, которая не обманывает Хёнджина. — Просто сижу вон за тем камнем и смотрю на тебя. Смотрю, как ты пытаешься вычеркнуть меня из своей жизни по кусочкам. Но, судя по всему, у тебя не очень получается. Я же прав?       Феликс усмехается, тянет вверх правый уголок губ и смотрит тяжело и прожигающе. Словно пытается рассмотреть не только внешнюю оболочку, а залезть в самую душу, ранимую и кровоточащую. Хёнджин знает этот взгляд и молча, безропотно открывает ему доступ к себе, поднимаясь во весь рост. Вот так, на фоне бушующего, бескрайнего моря, с растрёпанными иссиня-чёрными волосами, в чёрной, прилипшей к телу рубашке и брюках, он выглядит словно падший бог. Несчастный, уставший, разочарованный во всём живом, но по-прежнему бесконечно благосклонный и прощающий лишь для одного человека.       Они — две противоположности. Два разных магнитных полюса, которым, казалось, никогда не было суждено быть вместе. Они должны отталкивать друг друга, бежать в разные стороны без оглядки. Хёнджин — это тьма, холод, глубокая ночь и слепая гроза. Эмоциональный, пожирающий всё живое своим отчаянием, вечно переполненный грустью и тоской. Феликс — это яркое солнце, вечное лето, беззаботный день и всепрощающее тепло. Спокойный, дарящий жизнь и умиротворение просто своим присутствием. Но они — две нераздельные стороны одной монеты, которой суждено было остаться здесь, в разбивающихся о камень волнах, чтобы снова и снова возвращаться на это место.       — Иди сюда, — едва слышно произносит Феликс, широко раскрывая руки для объятий. И в его голосе звучит вся вселенская тоска этих лет. — Знал бы ты, как я скучал все эти годы… Каждый день.       И Хёнджин не медлит ни секунды. Срываясь с места, он в несколько длинных шагов преодолевает разделяющее их расстояние, чтобы вновь обнять своего единственного человека. Родного и необходимого, как воздух. Чтобы пополнить старую шкатулку воспоминаний новыми, яркими моментами. Чтобы собрать новую коллекцию из маленьких, бесценных вещиц. Чтобы позволить бушующему морю стать свидетелем их новой встречи и пополнить его копилку светлыми, грустными, волнующими и согревающими даже в самую лютую стужу воспоминаниями. Чтобы раз за разом находилась новая, веская причина вернуться сюда, вдохнуть полной грудью этот исцеляющий, солёный воздух, встретиться с человеком, способным спасти его от собственной тьмы и вечной печали.       — Останься, — лишь губами произносит Феликс в его губы, сливаясь с ним в одном дыхании. — Останься здесь, со мной. Навсегда.       — Ты же знаешь, что я не могу, — с неизбывной грустью отвечает Хёнджин, пальцами касаясь каждой знакомой веснушки на его ярком, светящемся изнутри лице. — С тех пор ничего не изменилось. Но я бы отдал всё, чтобы это было возможно.       — Тогда оставь и мне хоть что-то, что сможет напоминать о тебе, — умоляюще просит Феликс, а в глазах его плещется море. — Оставь это мне, а не морю. Оно жадное… Оно не делится со мной воспоминаниями. Оно забирает их себе.       Хёнджин смотрит на него, и по его лицу впервые за этот вечер пробегает тень улыбки.       — Я оставлю тебе свою любовь. Всю, до последней капли. И ещё… номер телефона. Настоящий.       Феликс смеётся, чисто и звонко, как ребёнок, и его смех заполняет собой всю пустоту внутри Хёнджина, вытесняя тьму своим ярким светом. Его лицо, такое родное и никогда не забывавшееся, сияет чистым, ничем не омрачённым счастьем.       — Думаешь, этого будет достаточно? Мы уже не те дети, Хёнджин. Не те два влюблённых дурака, нерешительных и вечно сомневающихся. Мы уже не юные мальчишки, способные только кусаться, до хрипоты спорить и мириться жаркими поцелуями.       — Тогда хватит оглядываться назад. — Хёнджин прижимает его ладонь к своему сердцу, которое бьётся часто-часто, как в шестнадцать лет. — Поехали со мной. Там, где моё место, — там нет этого моря. Но я смогу согревать тебя только своей любовью и своим телом. Я обещаю привозить тебя сюда каждый год, чтобы мы могли снова спорить, кусаться. Целоваться на этом самом берегу, кидать монетки в воду и снова, как тогда, мечтать о нашем общем, счастливом будущем.