Дорогой дневник

      …Мы похоронили Ганса Форальберга, как подобает, достойно и торжественно. Жизнь человеческая в руках Провидения, и я, несомненно, со временем позабыл бы этот трагический эпизод. Но! Несколько лет спустя, после кончины отца, с Анной Форальберг на фабрике произошёл несчастный случай, едва не приведший её к гибели. Такая близость смерти, похоже, породила в ней желание исповедаться. Услышанное мной в тот день до сих пор не даёт мне покоя…

Из записки Леона Боннара,

приходского священника Валадилены

      Анна была тяжёлой, очень тяжёлой и неповоротливой, не способной выпростать собственное тело из горячих влажных простыней и оторвать от постели — но ни одна ступенька не скрипнула под ней, пока она поднималась на чердак. Где-то внизу часы возвестили раннее утро, но занавеси на окнах были опущены, и никто не явился, чтобы поднять их и впустить в дом хоть капельку света.       На чердачном окне не было штор, но даже так скудная серость осеннего утра едва разгоняла глубокие пыльные тени. Анне казалось, что её ноги вязнут в них, как в болоте: она с опаской ощупывала пол носками мягких домашних туфель прежде, чем сделать шаг.       Запоздалый скрип прорезал тишину. То был не скрип сухой чердачной доски, а болезненный всхлип металла, давно не видавшего смазки. Вздрогнув, Анна застыла на месте; подол ночной рубашки взметнулся от сквозняка, обнимая бледные худые лодыжки.       Старая детская парта, служившая верой и правдой нескольким поколениям Форальбергов, выдавалась из полумрака, как лодка, брошенная доживать свой век на болоте. За партой сидел автоматон: его изящная, идеально гладкая голова, насаженная на тонкую шею, поднялась навстречу Анне, издав мучительный звук. Подойдя ближе, та бросила быстрый взгляд на книгу, раскрытую перед автоматоном. Никто не притрагивался к страницам её дневника, не читал её подростковые откровения: один и тот же разворот встречал её каждый раз, когда она поднималась навестить механическое детище Ганса.       — …Бесполезный уродец, — процедил отец сквозь зубы, отойдя на приличное расстояние от робота, с большим усердием собранного Анной по свежим чертежам брата. — Убери его с глаз долой и займись наконец делом.       Она взвалила робота на плечи и карабкалась с ним на заброшенный чердак, и горячие слёзы беззвучно струились по её щекам, пока она усаживала автоматона за неудобную маленькую парту.       — Ты не уродец, не бесполезный, — шептала она ему, ласково касаясь железного лица. — Я найду тебе применение.       И в неподвижных чертах автоматона, в лёгком наклоне его головы читалась бесконечная благодарность.       Протянув руку, Анна почти коснулась холодной щеки — но в последний момент передумала, уронила ладонь и захлопнула лежавший на парте дневник, подняв облачко пыли. Открыла крышку, грубо сбросив с неё металлические пальцы, и судорожно вздохнула, запихивая безмолвного свидетеля своей юности как можно глубже в деревянные недра.       Робот наблюдал за её действиями, покорно сложив руки на коленях.       За окном рассвело, но солнце едва белело через молочную плёнку облаков. Подтолкнув к парте перевёрнутый ящик, Анна села и несколько долгих минут смотрела, как дрожащий утренний свет бликует на теле робота, как поблёскивают в неверных лучах стальные пластины, формирующие сдержанный, выразительный силуэт. Ганс никогда не жалел времени на красоту.       — Четвёртое сентября 1939 года, понедельник, — промолвила она громко и отчётливо, устремив взгляд в угловатую пустоту чердака. Автоматон обернулся на голос: тоненько скрипнули шарниры, нежно запели шестерёнки механического организма. Слабое солнце заблудилось в бездонных колодцах внимательных глаз. — Вчера Франция объявила войну фюреру. Сегодня ночью умер отец.

***

      Десятки пар глаз синхронно уставились на неё, стоило тяжелой дубовой двери захлопнуться за спиной. Анна коснулась гладкого дерева кончиками пальцев, будто раздумывая, не сбежать ли ей прямо сейчас далеко-далеко, как сбежал годом ранее её брат — но нет, бежать ей было некуда. Её скромных талантов не хватит, чтобы обеспечить себе безбедное существование, а её университетская степень ничего не стоит.       Все эти мысли вихрем пронеслись в голове девушки, пока фабричные рабочие один за другим неуверенно возвращались к прерванным занятиям. Работа кипела, а вместе с ней ужасная весть расползалась по закоулкам фабрики, как ядовитый зловонный дым.       Один из рабочих, молодой мужчина в потёртой клетчатой фуражке, встретился с Анной взглядом, полным боли и сочувствия; она дёрнулась, как от пощечины, и торопливо зашагала в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Звук её шагов взлетал над равномерным гулом голосов и эхом разносился под сводами старого здания. Ей казалось, что все взгляды вновь прикованы к её фигуре: неуклюжей, облачённой в неподобающий серый костюм вместо положенного траура, ссутулившейся под тяжестью вины за безвременную кончину Рудольфа Форальберга, чья фабрика давала рабочие места многим жителям города. Они должны её ненавидеть — те, что постарше, уже познавшие горький вкус жизни и боявшиеся малейшей неопределённости. Молодых ожидало испытание иного сорта, и Анна снова и снова мысленно всматривалась в лицо юноши, в его добрые серые глаза, лучившиеся сочувствием под козырьком старенькой фуражки. Слышал ли он последние новости? А его семья? А есть ли у него семья?..       Споткнувшись на последней ступеньке, Анна схватилась за перила и замерла ненадолго, чувствуя, как кровь стучит в висках. Вдох, выдох. Лицо юноши перед внутренним взором померкло, на смену ему пришёл обескровленный лик отца, утопающий в атласном гробу. Она мельком взглянула на него с утра, стоя в дверном проёме гостиной. Как легко ей было представить в моменте, что гроб пуст, а суетливые приготовления, свершаемые над ним худосочным приходским священником — не более чем фикция, мрачный спектакль с до боли знакомым сценарием!..       Анна плотно прикрыла за собой дверь, повернула ключ в замке и осела на пол кабинета, ощущая под лопатками прохладную гладкость стены и лёгкие вибрации от работы сборочного конвейера. Отец смотрел на нёе из пустоты, и она не могла заплакать, лишь смотрела в ответ сухими воспалёнными глазами.       Мощное сердце фабрики не остановилось ни на час, как и завещал покойный Рудольф Форальберг.

***

      День тянулся бесконечно долго. Чёрные жучки цифр разбегались у Анны перед глазами, и она безуспешно пыталась задержать их, давила концом сточившегося карандаша и брезгливо смахивала ластиком со страницы. В какой-то момент жучки вскарабкались по её запястью, нырнули под кожаный ремешок часов и усеяли кожу сотнями острых иголочек. Анна не обратила на них внимания — она крепко спала, уронив голову на кипу бумаг.       Ей снился отец. Их первый совместный визит на фабрику: дружелюбные лица рабочих, весёлые приветствия и шутливые комментарии по поводу преемницы семейного дела в лице юной Анны. Она улыбалась в ответ, по-детски цепляясь за рукав отцовского пиджака и стараясь не думать, не думать, не думать о Гансе, посылка от которого дожидалась своего часа в дальней мастерской. Они с отцом чинно прошествовали мимо шеренги рабочих, с которыми она, конечно, была давно знакома. Мсье Дюваль, пожилой инженер, пожал отцу руку и вежливо кивнул ей, пронзив холодным расчётливым взглядом. Она поёжилась и поскорее перевела взгляд на молодого человека, смущённо топтавшегося за спиной инженера. Улыбнулась ему искренне и лучезарно, игнорируя волны неодобрения, исходившие от отца.       В тот день всё было приятно, легко и правильно.       В тот день — и никогда больше.       Её разбудил шорох за стеной и боль в затёкшей руке. Резко выпрямившись, Анна во все глаза уставилась на долговязый мужской силуэт, замерший по ту сторону непрозрачного окна: лениво, будто в замедленной съёмке, силуэт поднял руку, намереваясь постучать в дверь — но остановился, вслушиваясь в подозрительную тишину кабинета.       Не помня себя от ужаса, Анна на ощупь сдёрнула блестящую телефонную трубку с хлипкого рычага, прижала к щеке и ломким, не вполне окрепшим после сна голосом воскликнула:       — Алло?       Пальцы гостя, сжатые в кулак, тотчас разжались — но руки он не опустил.       — Господин Боннар? — произнесла она первое имя, пришедшее на ум. — Это Анна Форальберг. Да, очень срочно.       Тень гостя задумчиво склонила голову; постояв мгновение, он развернулся и проследовал дальше к управляющей консоли, на ходу поправляя головной убор характерной причудливой формы.       — Мне нужна помощь, — выдохнула Анна и тихо-тихо положила трубку на стол рядом с бумагами. На бледной щеке остался розоветь тоненький полумесяц — след неслучившегося разговора.

***

      — Теперь ваш отец бережёт наше небо, — шепнул священник, легонько коснувшись её плеча. Девушка скосила взгляд на гладкую ладонь с аккуратно подпиленными и отполированными до блеска ногтями, затем подняла глаза к небу. Обескровленное, яркое до белизны, оно не давало смотреть на себя дольше положенного. Одно было ясно: отца там не было. Был кто-то другой: невидимый, выжидающий и равнодушный. — Прошу вас, мадемуазель Форальберг, если вам что-нибудь понадобится…       Она коротко кивнула и ускорила шаг, нагоняя погребальную процессию. Молодой священник, отец Леон, печально посмотрел ей вслед.       Фамильный склеп не вместил многолюдную толпу. Ближайшие друзья семьи облепили стены, точно мухи; Анна едва читала знакомые имена за их спинами. Проникновенные слова молитвы лились из уст священника, обрушиваясь на неё водопадом, и распадались на множество ручейков, беспрепятственно достигавших каждый своей цели.       Анна не заметила, как её пальцы сомкнулись на деревянном бортике гроба. Она перебирала буквы в позолоченном имени Ганса, как чётки: одна, две, три, четыре… В её имени тоже четыре буквы, но лишь две из них разные. Зато можно читать вперёд и назад, будто так и задумано.       — Анна! — окликнул её далёкий мальчишеский голос из глубин памяти. — Ты поклялась! Никому ни слова!..       Четверо крепких мужчин подхватили гроб с двух сторон, пока мягкая рука Леона Боннара поддерживала её за плечи. Анна заморгала, силясь развеять пелену, застилавшую зрение. Ничего не вышло.       Лёгкий сквозняк тронул подол её юбки. Отвернувшись от свежей могилы, Анна вновь взглянула на имя брата. Надпись тускло мерцала в сумраке усыпальницы, собирая скупые крохи солнечного света, долетавшие с поверхности. Ни одна из них уже не вернётся обратно, не найдёт выход из древнего фамильного склепа. Ни один Форальберг не сбежит от смерти, как бы долог и извилист ни был его путь.       А твой путь закончится здесь, — шепнул глухой, бестелесный голос, будто вырвавшийся на свободу из тугих витков телефонного провода. — Так стоит ли мучиться, Анна? Ради кого? Ради чего?       На миг манящая пустота за могильной плитой Ганса ворвалась в её сердце, и то затрепетало от страха, как обессилевшая птица, которую иной раз находили в укромном уголке фабрики. Что ей стоит прямо сейчас откинуть завесу с уродливой тайны отца — а отныне и её собственной уродливой тайны — и разом отвести неумолимый рок от себя и от целого города? Желание поддаться искушению пробежало по уставшему телу девушки подобно электрическому разряду — и одновременно звучный голос отца Леона выдернул её из небытия, словно поворот ключа в замочной скважине механического сердца:       — Если вы не находите в себе сил говорить…       — Благодарю вас, святой отец.       Момент упущен, и в хор призрачных голосов вклинивается ещё один — жёсткий и хриплый голос отца, надиктовывающий погребальную речь.       — Пиши, — гаркнул он, приподнимаясь на грязных от пота подушках и отталкивая лекарство. — Пиши, Анна, и заучи наизусть! Моя умница. Моя единственная наследница. Расскажи им, как ты любишь меня, мою фабрику и своего ненаглядного братца…       Она плакала и отмахивалась, а он покрикивал на неё сквозь приступы кашля, приводя в чувство, заставляя перечитывать речь снова и снова, исправляя отдельные пассажи, репетируя правильную интонацию…       Анна глядела поверх склонённых голов на имя отца и твердила слова, навсегда отпечатавшиеся в памяти вместе с гримасами боли и досады на лице умирающего Форальберга, до последнего вздоха не верившего в собственную скорую кончину.       — …и хотя гений моего брата угас слишком рано, мы с отцом бережно сохранили его идеи для будущих поколений, чтобы в день, лучший, чем этот, передать их в руки молодых мастеров…       Она скользнула взглядом по строгому лицу отца Леона и просветлённым лицам собравшихся. Её слушали с жадностью и надеждой, как и предвидел отец, и скорбное одобрение витало в сыром воздухе подземелья.       — Как тела моих близких будут веками покоиться в земле Франции, так и зерно их самых сокровенных мечтаний и планов, упавшее в благодатную почву, будет расти и пускать здесь корни, навеки освобождённое от тления.       Выдержав короткую паузу, Анна кивнула и медленно двинулась к выходу. Толпа снаружи, не слышавшая её слов, но охотно перенявшая настроение тех, кто слышал, почтительно расступилась перед дочерью покойного — и так она шла до самой фабрики, провожаемая взглядами горожан, которые час назад провожали в последний путь её отца.       У ворот фабрики её ожидала незнакомая старушка с охапкой свежесрезанных цветов, безнадёжно опоздавшая к началу церемонии. Скромный букет домашних георгинов, ещё влажных от утренней росы, перекочевал из сухоньких рук в руки Анны, и та вежливо улыбнулась, впиваясь пальцами в гибкие тонкие стебли.

***

      Робот не сразу заметил её присутствие. Анна торжественно водрузила букет на парту и вытерла перепачканные землёй ладони носовым платком. С удивлением взглянула на тёмные разводы и уронила платок на пол, тут же о нём позабыв.       — Воспроизведи последнюю запись, — бросила она автоматону, а сама отошла к окну.       Невыносимая духота сдавала позиции, и над горизонтом ширилась грозовая туча, её грузные бока наливались лиловым, как свежие синяки. Собственный голос, чуть искажённый механикой, заново пересказывал Анне события минувших дней. Неровный птичий клин стремился в самое сердце грозы; куцая рощица, раскинувшаяся в низине за живой изгородью, махала ему вслед острыми медовыми верхушками.       Робот умолк. Первая капля дождя шлёпнулась на стекло, за ней последовала вторая, третья… Анна дёрнула ручку и толкнула тугую рассохшуюся раму. С противным скрежетом та поддалась, впуская на чердак ветер и сырость, слишком опасные для хрупких внутренностей автоматона, не смевшего, впрочем, выразить своё неудовольствие. Девушка жадно втянула носом прохладный наэлектризованный воздух.       — Всё кончено, — сказала она дождю, хотя тот и не думал заканчиваться. Отдельные капли превратились в ледяные струи, и угрюмое ворчание грома вторило натужному пению старой рамы. — Для нас, для Валадилены. Всё кончено.       Она обернулась, привычным жестом обнимая себя за плечи. Автоматон не двигался: он любовался цветами, уже начинавшими вянуть в отсутствие живительной влаги.       — Они оба ушли, бросили меня здесь одну с их великими тайнами… неоконченными проектами… Ганс прислал мне первые чертежи. Твои чертежи. Думаешь, они поверят, что тебя придумала я? Они уже не поверили. Я видела по их лицам.       Автоматон перевёл взгляд на неё, и Анне почудилось, что её слова проваливаются внутрь механического черепа сквозь зияющие провалы глазниц и утягивают за собой ветхую ткань мироздания, как камушки, падающие на дно водоёма.       — А отец… Я помню, как он смотрел на меня, умирая. Как славно, что покойникам опускают веки! Иначе он наградил бы каждого этим вселенским разочарованием — каждого, кто подходил проститься. А так оно только моё.       Она тихонько покачивалась под размеренный стук дождя, не обращая внимания на робота, и тот ничем не напоминал о себе.       — И… и правда о Гансе теперь тоже моя. Я одна на всём белом свете знаю, что могила брата пуста. Теперь это моя тайна. Мой кусочек наследства… Знаешь, я чувствую себя так, будто заперла Ганса здесь, на чердаке, как частенько делал отец, и держу его тут — но и он держит меня, ведь надо охранять дверь, и носить ему еду, и отпускать в уборную… — Её голос пресёкся, и она невесело рассмеялась. Шея автоматона чуть скрипнула, заставив Анну поморщиться. — Ты? Да, конечно, есть ещё ты. Но что ты такое? Игрушка, подделка под человека, созданная моим братом, чтобы загладить вину, которой он даже не испытывает!       Она заслоняла робота своей спиной от падающих капель, но её слова достигали его слуха беспрепятственно, и Анна чувствовала, как боль в её собственной груди расправляет лепестки, разрастается от каждого брошенного слова, багровея, как цветок георгина. Ей было трудно дышать, хотя воздух чердака насквозь пропитался влагой с улицы.       — Но ведь я люблю их! — воскликнула она вдруг, цепляясь за горло в отчаянной попытке перекрыть путь словам. Это было в разы сложнее, чем захлопнуть тетрадь и отложить авторучку. Сколько пустых часов она уже провела на чердаке, засоряя память автоматона пресными рассуждениями о погоде, редкими университетскими воспоминаниями и вялотекущими делами фабрики?.. — Я люблю их, но они покинули меня, и теперь мне надо любить таких, как ты. Жить ради таких, как ты. А спросил ли хоть кто-нибудь, справлюсь ли я? Хочу ли я этого?       Гром разразился совсем рядом, заставив Анну отпрянуть от окна.       — А я не хочу. Не хочу, слышишь? Никогда не хотела — вот моя правда. Отец умер, но Ганс… Ганс-то всё ещё жив! Ганс Форальберг жив. Они найдут тебя… и пускай. Они найдут тебя, и ты им всё-всё расскажешь. А потом они найдут его.       Взглянув на детище Ганса в последний раз, Анна отвернулась. Высунувшись в окно, она подставила затылок яростным ударам дождевых капель; ветер трепал её короткие волосы пару мгновений, пока они не намокли и не прилипли к коже тонкими змейками.       Осенняя гроза наступала. В глухом грозовом ворчании звякнул и растворился слабый звук: не то вздох, не то шёпот шестерёнок.       Анна закрыла глаза.       — Забудь, — прошептала она, ни на минуту не сомневаясь, что её услышат. — Забудь всё, что я сейчас наговорила. Сотри все записи.       Её ладонь, опиравшаяся на раму, переместилась выше; девушка вслепую перенесла через оконный проём сперва одну ногу, затем вторую, кое-как уместилась на подоконнике и нащупала ботинками покатый свод крыши. Потоки воды стремительно неслись вниз, впадая в переполненный водосточный жёлоб и выплёскиваясь на землю.       — Анна…       Гроза затаилась, и на сей раз она явственно различила незнакомый механический голос, звавший её по имени.       — Забудь всё, — машинально повторила она, но собственный голос на фоне завываний ветра прозвучал тонко и жалобно, а пальцы крепче вцепились в шершавую раму. — Прости меня, Ганс.       — Анна!       От удивления девушка открыла глаза — и в тот же миг небо полоснуло её сетчатку ослепительно-белой вспышкой. Она взвизгнула, но последовавший за молнией громовой раскат поглотил все прочие звуки. Оглушённая и потерявшая опору, Анна заскользила вниз по ржавому скату, обдирая локти и колени в тщетных попытках прервать падение. В последнюю секунду она наугад выбросила руку в серую круговерть пространства и чудом нащупала выступающий наружу кусок подоконника.       Секундой позже металлические пальцы сомкнулись на её запястье. Робот потянул девушку вверх и внутрь, и Анна взвыла от резкой боли в конечностях.       Рывок был таким сильным, что оба существа — Анна и автоматон — с грохотом повалились на пол. Боль в руке очень быстро сделалась невыносимой, и девушка зашипела, вынуждая своего спасителя ослабить хватку; тот немедленно подчинился. Поддерживая и подталкивая друг друга, они поспешили отползти от распахнутого настежь окна, за которым продолжала бесноваться буря.       Укрывшись за громадой парты, Анна недоверчиво воззрилась на автоматона, который устроился рядом. Влажные светлые пряди закрывали обзор; она кое-как убрала их с лица трясущимися пальцами. Автоматон скопировал её движение, силясь смахнуть дождевые капли, прочертившие тёмные дорожки на серой поверхности металла — но у него ничего не вышло.       Анна улыбнулась. Хриплый смешок сорвался с побелевших от холода губ, а за ним последовал сдавленный всхлип — и девушка наконец безудержно разрыдалась, отгораживаясь от робота локтем, из которого тоненькой струйкой сочилась кровь и капала на серую ткань юбки.       — Анна…       Она сидела на полу и плакала, размазывая слёзы и грязь по лицу многострадальным носовым платком, а робот сидел рядом и повторял снова и снова её несложное имя, пока слёзы девушки не иссякли и прощальная сентябрьская гроза не сошла на нет.

***

      Кейт со смесью ужаса и благоговения наблюдала за похоронной процессией, преградившей ей путь к гостинице. Последний автоматон задержался, чтобы прикрыть за собой церковные ворота, и их взгляды встретились.       На мгновение женщине показалось, что человекоподобное создание из металла ждёт, когда она последует за ним внутрь ограды… Но мгновение прошло, а Кейт не двинулась с места, и автоматон утратил к ней всякий интерес.       Американка пожала плечами, поудобнее разместила зонтик в одной руке, а второй подхватила с земли тяжёлый чемодан и пошлёпала дальше по серым лужам, в которых отражалось низкое апрельское небо.