Грязь

      Грохот от отлетевшего в сторону клинка вызывает в и так раскалывающейся на сотни частей голове очередную порцию пульсирующей боли. Кажется, будто кто-то, насильно раскрыв глаза, раз за разом заносит руку и долбит, долбит, долбит ржавым штырем в обезображенную глазницу, вырывая из неё с каждым новым ударом всё больше и больше плоти. Это невыносимо. Хочется кричать, но сил нет. Всё, что Аллан может выдавить из себя, - лишь хрип и мерзкое бульканье крови из нутра глотки.       Тянет блевать. Вкус железа, желчи и ошмётков мяса — непонятно, вышедший ли это вместе с рвотой ужин или прикушенные во время избиения части щёк, — омерзителен. Чувствовать месиво на корне языка и в носоглотке отвратительно. Тело то и дело содрогается в рвотном позыве, но сил нет даже на то, чтобы отвернуть голову в сторону пола. Приходится давиться и отрыгивать на собственный подбородок. Тошнотворная масса обжигает содранную кожу и пачкает воротник некогда белой футболки.       Любимая вещь — счастливая, между прочим, — сейчас порвана сбоку и полностью испачкана в грязи и пыли. Бордово-коричневые пятна на груди и животе служат напоминанием о сломанном носе. Желтоватые разводы — о нескольких грубых ударах сапогом в живот и последующей за ними рвоту. Редкие потемнения на плечах и воротнике — о стыде и страхе, скатившиеся по избитым щекам и губам вместе со слезами и соплями. Испорченная футболка — живое доказательство слабости Аллана и трофей для сошедшего с ума Каина.       — Доволен? — звучит резко, злобно, высокомерно. — Это то, чего ты хотел? Тебе этого не хватало? Отвечай! — Крик, словно лай бешеной псины, разносится по заброшенному зданию, бьётся о потрескавшиеся бетонные стены и возвращается обратно, ударяя Аллана по голове с преумноженной силой. — Ах да, ты ведь не можешь!       От истерического смеха по коже ползут мурашки. В животе клубком сворачиваются отбитые ногами кишки, ноют и кровоточат. Со страхом в груди отзывается колющая боль: рёбра трещат, лёгкие горят, сердце заходится в ненормальном, конченном темпе. Ещё чуть-чуть и выпрыгнет, упадёт на пол и будет стучатьстучатьстучать в луже крови и рвоты, пока острый каблук геройского сапога не пронзит его насквозь.       Аллан умрёт.       Это не продолжение красивой метафоры; не трагичный, предрешенный историей о добре и зле, исход злодея. Это грязный, вбитый в разодранные щёки вместе с кусками бетона и клоками пыли, факт. Аллан сегодня умрёт. От кровопотери ли или от отказа почек, от шока из-за многочисленных переломов или от режущих лёгкие рёбер, — он понятия не имеет, но знает, что завтрашний рассвет не встретит.       Его забьют, как бродячую шавку: раздробят сапогами морду, выколют глаза, отрежут уши и разорвут зубастую, скулящую, умоляющую отпустить, пасть; лапы вывернут, когти вырвут, а брюхо вспорят. А потом бросят подыхать в куче мусора и забудут до тех пор, пока вонь от разложившегося тела станет невыносимой. Потом его найдут, снимут репортаж о зверском убийстве и отдадут дело герою, чтобы даже тогда Каин сжимал ладони близких руками, душившими Аллана. Чтобы тот шёл к сырой могиле ногами, пинавшими Аллана. Чтобы говорил ртом, плевавшим в свежие раны, и смотрел на посмертную фотографию теми же ледяными, бездушными, глазами.       — Мне жаль. — Каин успокаивается резко, неожиданно, неестественно. Ещё минуту назад он, словно в припадке, хохотал, разрывая связки, а теперь на обезображенном злобой и отвращением лице нет ни намёка на ухмылку. — Искренне жаль, что ты не понял с первого раза. Я тебя предупреждал, — он садится на корточки, хватая цепкими пальцами изодранные в мясо щёки Аллана и поворачивая безвольно валяющуюся на груди голову в свою сторону, — говорил, что идея плохая. Советовал не вестись на выдумки Дилана, не верить ему.              Ярко-голубые глаза смотрят прямо в нутро, прямо в вывернутую, покрывшуюся кровавой коркой и ржавым налётом боли душу. Хочется отвести взгляд, но Аллану слишком страшно, чтобы упускать из вида Каина. Тем более тот уже несколько часов назад вывернул ему за это плечо.       — Но ты, конечно же, повёлся, поверил. Как сука последняя поплёлся следом. — Вновь открывается кровотечение, вновь на губах появляется привкус железа, вновь хочется блевать. Каин прослеживает за тонким, мерзким ручейком глазами и хмыкает. Непонятно почему, его лицо расслабляется: хмурые складки пропадают со лба, брови снисходительно поднимаются домиком, губы умилительно сжимаются в полосу. Хватка ослабевает, и большой палец в грязной белой перчатке почти нежно трёт наливающуюся на щеке гематому. — Но ничего, сейчас-то ты признаёшь свои ошибки, да? Да?!       Аллан медленно моргает, соглашаясь. Он устал. Как же сильно он устал. Держать глаза открытыми тяжело, следить за чокнутым героем — ещё тяжелее, пытаться понять, в чём его обвиняют — невозможно.       Голова отказывается переваривать слова, наделять их смыслом и связывать воедино. Каждый раз, когда Каин что-то говорит, Аллан слышит лишь шум, звон, отрывки фраз и стук собственного сердца. И неизменно, с начала этого страшного вечера, звучит вопрос: «Ты признаёшь свои ошибки?».       — Молодец. — Герой наклоняется и прикасается губами к разбитому лбу. Чуть сбивчиво, словно волнуясь, тот продолжает: Ты всегда меня понимал. — Следует ещё один короткий, быстрый поцелуй. — Всегда был рядом. Ты и я — одна медаль, Аллан.       Аллан болезненно стонет, когда на его переломанные бёдра садится Каин. Он задыхается, когда на избитую грудную клетку налегает чужое тело. Напрягается, когда поцелуи переходят со лба на щёки, спускаются к грязным, действительно грязным, губам и останавливаются в нескольких сантиметрах от них.       Пальцы в перчатках проникают в рот свободно — у Аллана нет сил даже на то, чтобы попытаться прикрыть выбитую челюсть, — и захватывают искусанный язык, неприятно потирая его подушечками. Проходят дальше, глубже, к самой глотке, — вторая рука удерживает поддавшуюся вперёд в рвотном позыве грудь — и давят на полость: раскрываются, словно ножницы, трут раздражённую кожу и не дают выхаркать слюну и желчь.       Аллан давится. Каин душит.       — Мы всегда были вместе: я и ты, — нежно шепчет герой, пока тело под ним бьётся в судорогах. — Я спасаю, ты нападаешь, разве нет? Я твой герой, ты мой злодей… — Он вынимает окровавленную грязно-желто-коричневую перчатку из рта и снимает её с ладони. — И именно я должен привести тебя к свету, Аллан, я, а не этот ублюдок Дилан!       Пощечина в царящей тишине звучит оглушающе.       Голова болванкой отлетает в сторону, виском ударяясь о стену. Звон в ушах становится громче.       — Прости, — будто издалека доносится нервный смешок, — я не хотел. Но ты ведь сам напросился, да? — Краснеющую щеку вновь любовно оглаживают. Каин ёрзает на бёдрах и заглядывает в полуприкрытые, почти бессознательные глаза жертвы. — Я всего лишь наказываю тебя за твои же ошибки. Хотя, наверное, я был слишком жесток с тобой. Извини.       Поцелуй добивает, растаптывает любые надежды, расставляет всё на места.       Буйный язык собственнически проходится по пожелтевшим от желчи и крови зубам, мерзко трётся об израненное нёбо и пытается проникнуть дальше — туда, где ранее были пальцы. Губы липнут друг к другу, раздирают кровавые корочки, мажутся и гоняют отвратительную кашу с привкусом железа и соли изо рта в рот.       Аллан готов отдать всё, что у него есть, лишь бы оглохнуть; лишь бы не слышать причмокивание и стоны — боли и удовольствия. Он жалеет о том, что Каин, в моменте милосердия, не переломал ему позвоночник, а, как подобает герою, спас и дал возможность жить и чувствовать разрывающую боль, вездесущие пальцы и ладонь в шершавой перчатке на теле, на плечах, на изодранной спине, под футболкой, на ширинке…       — Ну ничего, — одержимо произносит Каин, стирая с аллановой щеки слёзы, — для извинения ещё целая ночь впереди…       Лучше бы Аллан сразу сдох