С тобой

Дориан готовил завтрак, сейчас так кстати пришлось то, что когда Леон пропадал с Кайсей, он нередко коротал время за кулинарией, потому что наградить близнеца пищевым отравлением не хотелось. А Аннис, которая подчас выполняла у них и роль повара, он попросил временно не приезжать, не хотелось, чтобы в доме были посторонние люди. Молочная каша с ягодами. Едва ли Леон обрадуется такому меню, наверняка ему опостылела подобная еда за время, проведённое в больнице, но ему нужно было соблюдать диету. И Дориан решил следовать ей вместе с братом, чтобы у того точно не было соблазнов. Леон спустился на кухню как раз тогда, когда всё уже было готово. - Ты вовремя! – обернувшись к старшему, с улыбкой известил Дориан. – Садись, будем завтракать. Быстро поставив тарелки на стол, он тоже сел за него. - Приятного аппетита, Леон. - И тебе приятного. Сердце сжалось от того, как Леон не мог с первого раза взять ложку, уже прошло достаточно времени, но должная подвижность к пальцам так и не вернулась. - Почему ты на меня так смотришь? – спросил старший, заметив пристальный взгляд близнеца. - Тебе помочь? - Не надо, сам справлюсь, - Леон всё-таки справился с задачей и взял ложку сначала в кулак, а потом уже нормально. В словах его слышалась уязвлённость, и это заставило Дориана потупить взгляд. - Я не хотел сказать, что ты сам не в состоянии сделать это, - произнёс он. – Просто некоторые вещи для тебя сейчас сложны и в этом нет ничего постыдного. Я с радостью помогу тебе во всём, в чём нужно. - Мне приятна твоя забота, но не нужно так носиться со мной, - ответил Леон, тоже опустив взгляд в тарелку, лениво мешая её содержимое. - Иначе я не могу, - Дориан подпёр голову рукой, с улыбкой смотря на близнеца. – И ты тоже не можешь. Просто пока ты этого не помнишь. Или… помнишь? Надежда умирает последней, надежда, вообще, бессмертна, и она заставляет задавать глупые, наивнейшие вопросы, даже если уже не раз слышал ответы на них. - Не помню. Но я поверю тебе на слово. - Это хорошо, - младший вновь улыбнулся. – Было бы куда сложнее, если бы ты мне не верил. - Да, наверное… - Леон вновь отвёл взгляд в сторону. Он делал так постоянно: смотрел на близнеца лишь мельком, избегал прямого контакта глазами, и это очень волновало Дориана. «Почему ты на меня не смотришь?» - Дориан проглотил этот вопрос. Не надо спрашивать. Сам ведь когда-то с отбитым видом мог часами смотреть в стену. Только Леон выглядел не отбитым, а вполне себе здоровым, если не считать загипсованной руки и лёгкой хромоты. И амнезии, конечно же. Про неё всё время хотелось забыть. Отбросив прочь тяжёлые мысли, Дориан вновь, как в кокон, обернулся в непринуждённость и спросил: - Лео, как тебе спалось? - Нормально спалось. - Это хорошо, а то я переживал, ты же сказал, что вчера плохо спал, вот я и подумал, мало ли… Но дома всегда спится хорошо. - Если бы я ещё помнил, что это наш дом… Но кровать у меня действительно удобная, - старший слегка улыбнулся. А Дориан ещё до этого расплылся в широчайшей улыбке, потому что Леон сказал: «Наш дом». Даже при отсутствии памяти в нём срабатывало то, что у них всё было общим, что всё не моё или твоё, а НАШЕ, потому что иначе не хочется, иначе не может быть. На какое-то время воцарилось молчание, но на этот раз его нарушил старший. - Дориан, а где наши родители? - Они у себя дома. - Разве они не должны быть сейчас с нами? Дориан вздохнул и отложил ложку, сцепил руки в замок. - Да, наверное, должны, - ответил он. – И они, конечно же, не оставили бы нас в этой ситуации одних, но я не сказал им о том, что случилось. Леон удивлённо поднял брови, а после нахмурился. - Разве они не звонят нам? - Звонят, - Дориан тяжело вздохнул. – И мама с папой очень переживали из-за того, что ты не отвечаешь на звонки, хотели приехать, но я соврал, что мы сейчас очень заняты работой. И… начал разговаривать с ними за тебя. Пусть у нас немного отличаются голоса из-за того, что я с детства занимаюсь вокалом, но мне не составило труда изобразить тебя. Так и получалось, что я разыгрывал для родителей маленькие спектакли, чтобы они не волновались, - он грустно улыбнулся. Это ведь было дико сложно: врать родителям о том, что всё у них отлично, и что они попросту заняты, отвечать от лица близнеца, рассказывать о том, что произошло и происходит, вкладывать в голос улыбку. А настоящий Леон лежал в коме. - А почему ты не рассказал им о том, что я разбился? Дориан пожал плечами. - Я не хотел, чтобы они переживали и боялись за тебя. Они ведь не врачи и всё равно ничем не помогли бы тебе, а себе бы сердца порвали. - Но и ты не врач. - Наконец-то ты это признал, - посмеялся младший и, сразу же став серьёзным, добавил: - И я – это другое. Леон не ответил и вернулся к завтраку. Это было бичом их общения, каждый раз в какой-то момент слова Дориана натыкались на молчание старшего, и диалог сворачивался, по крайней мере, по текущей теме. Оставалось только старательно придумывать новую, чтобы снова вовлечь близнеца в разговор. Но не всегда это было просто сделать, далеко не всегда. Вопреки пониманию того, что ситуация сейчас особая, Дориан бессознательно стремился разговаривать с Леоном так, будто ничего не произошло, будто тот всё помнил, как и всегда с полуслова мог понять и поддержать любую тему. Потом он вспоминал, что нужно не просто разговаривать со старшим, а рассказывать ему об их жизни, пытаться пробудить воспоминания, но всё равно он неизменно возвращался к обычной беседе. Складывалось такое чувство, что младший просто не может принять того, что близнец ничего не помнит, а главное – не помнит его, и потому упрямо пытается действовать в привычной системе координат. И снова стало грустно, но Дориан заставил себя улыбнуться и вновь заговорил: - Когда мы были совсем маленькие и ничем не отличались, мы часто прикалывались так с родителями – говорили, что я это ты, ты это я, а потом наоборот, чтобы вконец их запутать. В такие моменты мама всегда так мило хмурилась, она переживала из-за того, что не различает нас, а папа старательно делал вид, что всё под контролем, и что он всё понимает, в шуточной форме пытался выведать правду, но мы всегда поддерживали игру до последнего и не велись на его ухищрения. И помню, как однажды в самый неподходящий момент я закашлялся, благодаря чему родители сразу поняли, кто из нас кто, потому что кашель всегда был моей прерогативой, а ты даже простужался крайне редко. Я тогда жутко расстроился от того, что испортил всё, а ты меня успокаивал и сказал, что у нас впереди ещё много-много таких моментов, поэтому не нужно грустить. Леон слегка улыбнулся, не поднимая взгляда от тарелки. - Наверное, мама расстроится, если узнает, что мы их с папой снова обманули, - произнёс он. - Наверное. Но кто им расскажет об этом? А если и расскажу, то всей правды говорить точно не буду, скажу, что у меня детство в одном месте заиграло, вот и решил так приколоться. Но ругаться в таком случае мама всё равно будет, хотя обычно не делает этого. Остаток завтрака прошёл в той же манере: периодически повисало напряженное молчание, а Дориан всеми силами пытался поддерживать разговор. - Спасибо, - произнёс Леон, отставив пустую тарелку, и встал из-за стола. - Ты куда? - В свою комнату. Дориан понимающе покивал, и Леон ушёл. Быстро отправив грязную посуду в посудомоечную машинку, Дориан тоже пошёл на второй этаж, зашёл к близнецу. Постояв пару секунд около порога, он сел на кровать на некотором расстоянии от старшего. - Леон, я посижу с тобой? - Сиди. Совершенно безразличный ответ с примесью чего-то ещё, от которого хотелось схватить брата за плечи, встряхнуть и до надорванного горла кричать: «Это я – Дориан! Твой близнец! Вспомни меня! Не делай вид, что тебе на меня наплевать!». Но нельзя. Ничего такого делать было нельзя: нельзя показывать отрицательные эмоции, нельзя делать ничего, что не направлено на поддержку Леона. Нельзя.