Луна

Звонкий, как скрежет клинка по металлу, скрип массивной дубовой двери прорубил махонькое окошко света в ночную мглу. Укутанный в тёплый зимний шарф, прикрытый лёгким весенним пальто цвета тёмно-синей июньской тучи, худой юноша сделал шаг вперёд на проспект. Еле-еле передвигая тонкими ногами по влажному асфальту, он как ни в чём не бывало двигался вперёд. Крепко сжатый кулак, исполосованный свежими ссадинами поверх старых шрамов, стал камнем в его руке. Путника не завораживал звёздный пейзаж, открывшийся в одночасье лишь ему одному, его не дурманил нежный аромат полуночной росы, что был слаще цветущей сирени или маминых рук. Он ничего не видел кроме того страшного дня, когда мир рухнул и всё потеряло свои естественные смыслы. Уже и сказать, как звали этого бедолагу не получится, давно это было. Вот бы так и со старыми ранами – со временем заживали; вот только из раза в раз они зарастают корочкой принятия, что при малейшем касании осыпается и демонстрирует ужасы прошлого. И даже если мы лишимся разума, забыв себя и мир вокруг, память витает в воздухе. И после сотни лет ветер пахнет нами и нашими деяниями. Человеку свойственно упиваться собственным горем. Сколько бы нам не говорили, сколько бы не предупреждали о всех опасностях что ждут нас впереди, только методом собственных проб и ошибок мы ощущаем всю многогранность вкуса жизни. Когда мы любим – кажется, что никто так сильно не любил как мы, когда мы страдаем – кажется, что никто так сильно не страдал как мы. Всё познается в сравнении, но есть ли кому-то дело до чужого горя в момент собственных тягот? Есть; только редким людям, которые не были нам близки, удаётся попробовать малую каплю тех слёз, что мы сами пили бессонными ночами. Однако, пока мы не встречаем таких чувственных людей и находимся в дали от близких – совершенно одиноки, никому не нужны. Погруженный в бездонную пучину собственных мыслей и фантазий, парень стремительным шагом разрезал холодный воздух резкими движениями плеч. Он не видел автобусов, не видел машин, не видел лиц, таких же одиноких обитателей ночи. В его голове всё никак не могла утихнуть мысль, дотошно спрашивавшая: «Если бы всё было иначе, как бы оно было?». Не зная, что и ответить самому себе, странник искал ответа у близких, но не у кого было спросить. Нет больше в доме никого – помутнело зеркало в ванной, поблекла кухонная плита и спальня молочного оттенка невмоготу стала похожа на больничные палаты. Единственным постоянным спутником стало эхо, то доносившееся с другого конца улицы от стука ботинок, то отскакивающее от стенок черепа от каждого нового вопроса. Парень стал свидетелем страшной в своей непредвиденности, вечно белой и бесконечно холодной, смерти. Женщина, чья улыбка стала первой увиденной им в жизни звездой, чьи бархатные руки залечивали все гнойные раны и неизлечимые язвы, покинула этот суетный мир из-за минутного помешательства. Встретившая, после долгих лет блужданий с малюткой-сыном по свету, человека о каком всю жизнь мечтала – доброго, сильного, способного свернуть горы и леса, лишь бы всё было в порядке, она без ума в него влюбилась. И вот, уже их трое на этом свете. Мама мирились со всеми его изъянами, и души не чаяла в самом обычном мужчине, видя в нём спасителя, настоящее Божье провидение. Ведь страшен был тот, кого зовут «одиночеством». А иногда, посреди долгих звездных ночей, она просыпалась и молча на него смотрела, гладила его губы и щеки нежным лунным светом. Пока все шло своим чередом: земной шар крутился, а птицы пели друг другу, сама того не замечая, женщина смертельно им заболела. И одним вечером, та ужаснулась от услышанных: «Я ухожу к другой». Истошные вопли, жалостливые вскрики и конвульсии от душевных страданий слились в единую симфонию агонии. Разве возможно, что Божье провидение будет таким мучительным? Мужчина же хранил молчание, сочувственно глядел на обезумевшую женщину, но только из-за подглядывавших глаз сына, плачущего по разрывающей себя на куски матери. Затем «спаситель» молча взял дорожную сумку и скрылся во тьме. Впереди была ночь – самая долгая, самая звёздная, самая страшная. Луна, что ещё вчера источала райский свет, превратилась в безжизненную лампу над погруженной во мрак землей. Испуганная, как маленькая девочка, мать крепко обняла сына, прижав того словно плюшевого мишку, пытаясь спрятаться от неминуемо шагающих вперёд стрелок часов. Секунды назойливо пищали, минуты настороженно шептали, часы зловеще молвили. Уснуть смогла она лишь по утру, когда лампу сменило пускай тёплое, но такое же безразличное, красное солнце. Встревоженное за маму сердце юноши приказывало охранять её покой, быть рядом, и не смыкать очей пока она не уснет. Возлюбленный вернулся утром, стыдливо шаркая подошвой по высохшему от слёз полу, рыская в шкафах и полках в поисках оставленных вчера вещами. Изнемождённая женщина, что даже повернуться на бок не могла, нашла в себе силы и подскочив с кровати бросилась к нему – побежала за ответами. Недолго они шептались. Хоть что-то разобрать в этом шуме было сложно, только редкие слова: «уйдешь», «жизнь» и «почему», звонко как посуда разбивались о ламинат. Сын, тихонько обняв одеяло с подушкой, плакал, боясь высунуться из удобной крепости, только бы не чувствовать мучения матери. Мама и её кавалер притихли. Настала вечная тишина, которая, подобно бездомной кошке, вальяжно расхаживала из угла в угол. Пронзительный хлопок спугнул её. Набравшись мужества, сын покинул крепость цвета молока и направился в холл. Будто блуждая босым по снежной дороге, до этого не ощутимый ещё в жизни холодок, коснулся его щиколоток. На пороге юноша увидел маму у огромного фамильного шкафа, что подобно могильному камню возвышался над бледной фигурой. Пурпурный след от косы смерти остался на её пунцовой шеи, обвитый тонким лакированным ремешком. Дом опустел. Не было ни мамы, ни её возлюбленного, что окончательно растворился в затхлом воздухе пустой квартиры, лишь колющее молодое сердце чувство стыда. И так из часа в час, из суток в сутки, из полугодий в полугодия – проносится перед глазами тот страшный миг, и он приходит посмотреть на звёзды. Что-то шепчет ему в груди, что в них таится тот самый райский свет, который приняли они за холодную лампу. Через луну ангел спустил для мамы лестницу на Небо. А иногда, в серебряном румянце полной луны он видит мамину улыбку; такую вечную, такую нежную, такую мертвую, такую как прежняя. Потянется рука странника к бездушному светилу, за ней вторая, и взвоет он, подобно измученному цепному псу: – Вернись, пожалуйста, вернись! Я жду тебя, моя родная мама! Но всё молчит мертвецкая луна, стыдливо прикрывая глазки. И тихо плачет мама от осознания печального финала сказки.