Апельсин и чёрный перец

. Щелчок — ловкий трюк пальцами, затвор камеры, спущенный курок. Антон моргает в муть потолка не своей квартиры — чёрная тень под углом, нависшая, как предгрозовое небо — ведёт взглядом вниз, как мелом чертит кривую линию по зелёной доске — до скрипа, до осыпающейся крошки. — О чём я… — мотает головой, пускает под откос плинтуса. — О чём я говорил? Игорь за Антоном наблюдает как за диковинкой. Он сидит на кровати прямо перед ним, а совсем недавно стоял напротив в гудящем лифте, в наплыве стен прихожей, в выбеленном свете ванной под журчание холодной воды. — Что у тебя руки слишком длинные. — Ах да, ебать, точно, — Антон с фырканьем вытягивает перед собой руки, как зомбяк, тюкает левой Игоря в плечо. — Ну смотри. Зачем они мне такие? — Чтобы обнять весь мир? — Игорь неуверенно улыбается. — Да ебал я его. Тело своё-не своё, ватное и дурацкое, не сразу слушается и не понимает, куда ему повернуться. В голове плещется море — лазурное и искрящееся, выбрасывающее на берег медуз и сосновые иглы. Вдох-выдох, щелчок — в голове плещется не море, а ядовитое нефтяное пятно. Антон снова осматривает комнату, натыкается взглядом на пустую собачью лежанку. — А где Виски? — Так у тёлки твоей. — Блять. Игорь. — Шучу. У моей, — Игорю весело, Игорю нравится бардак в комнате и в личной жизни, нравится всё спутать до безобразия и перебрасываться этими клубками с Антоном, хохоча. Кто мы друг другу, Антош? Кто ушёл от меня позавчера под отголоски ссоры, а мне было даже лень подняться с кровати и пойти запереть дверь? Кто эта девушка, которую ты за руку выводишь в свет и чей статус не может озвучить по-человечески ни один из твоих коллег? Мне похуй, Игорь, хочет ответить Антон, хочет сказать это в кружок на свой канал, написать это на футболке, выкрикнуть это в темноту стихшего двора. Облизывает губы, сгибает-разгибает пальцы в кольцах, горбится-сутулится, облизывает губы до красноты и блеска слюны. Игорь придвигается ближе. Заглядывает в лицо, касается выдохом щеки, сгоняет мурашки по взмокшей спине. В комнате пахнет чем-то пряным, чем-то неуловимым, как мерцание мысли в затуманенной голове. — Что ты принял? — спрашивает без злости, без упрёка, как будто бы даже нежно. Касается болтающегося безвольно запястья, забирается пальцем под цепочку браслета. Это что-то из прошлого — тоже тёмный потолок и плывущие стены, не своя, но уже почти родная квартира, Поз — тогда ещё студент-медик, Антон — хуй знает что, подброшенное под его дверь. Поз тоже спрашивал — что ты принял, Антош, сколько и с чем намешал, держал за плечо над ванной и всё зачёсывал назад волосы, наглаживая взмокший пылающий лоб. Дима спрашивал, потому что хотел помочь. Игорь спрашивает, просто потому что ему любопытно. Антон улыбается, но не чувствует улыбку уголками губ. — Я не собираюсь блевать, если что. — Я не спрашиваю тебя, собираешься ли ты блевать, я спрашиваю… Эй! Антон залипает и дёргается от того, что Игорь щёлкает пальцами перед его глазами — щелчок-щелчок-щелчок, зацикленный момент, в котором Антону не хочется откликаться, осмыслять пространство и себя в собственном теле. Дима тогда тоже щёлкал пальцами перед глазами, смотрел неотрывно и встревоженно, сбивчивым шёпотом насчитывал секунды. Позже объяснил, что подозревал у Антона короткие эпилептические припадки, потому что у Антона можно заподозрить что угодно, когда не знаешь, блять, что именно с ним не так. — Я не Поз, к сожалению, так что хуй я чем помогу, — господи, Игорь ещё и мысли читает, удачи ему выжить в этом сумбуре. Тянется ближе, цепляет осторожно под локти. — Ты, увы, в очень ненадёжных руках. — Я бы в них умер, Игорь, так что заткнись. Игорь с сомнением хмыкает, и Антон этот звук слышит кожей, каждым своим позвонком. Как слышит смешок на шее, когда Игоря что-то вдруг рассмешит, пока он вытряхивает Антона из штанов. Как слышит сдавленность стона, когда седлает Игоря, ещё не раздевшегося, потираясь о шероховатость джинсов голыми бёдрами. — Так вот, про руки, точнее, не только про руки, в смысле, вообще не про руки, — Антон пялится на свои запястья — звенья цепочки, рубец от недавней царапины, бледное пятнышко синяка. — Я… Бля, ты слышишь это? — Что именно? — голос Игоря сквозит усталостью. — Всё. Всё — это глухой стук двери за стенкой, чьи-то шаги прямо через потолок, скрежет стула чуть дальше, ближе к кухне, тоже по потолку, бубнёж соседского телевизора, чей-то безумный смех этажом ниже, удаляющаяся полицейская сирена за окном. Зажмуриться — и всё тонет в гуле, в рокоте несуществующего моря. Зажмуриться — и снова щелчок, невнятный шелест помех, пойманный на радиоприёмник в башке. — Антош, — зовёт Игорь терпеливо. Антона пошатывает. Хочется упасть спиной на кровать, расправить безоружно руки и ждать, как Игорь склонится над ним чернотой футболки и чернотой схлестнувшихся на нём теней. Угадывать, где именно он коснётся. Пропустить момент, когда во рту окажется его язык. — Ну-ка посмотри на меня, — Игорь ловит в ладони лицо, фокусируя Антона на себе. Усмехается вдруг. — Знаешь, я ведь даже не помню, какого цвета у тебя глаза. Антон усмехается тоже. Игорь может пьяный вусмерть где-нибудь на парковке говорить о том, как он бесконечно в него влюблён, а потом вот так беззаботно выдать нечто подобное. И ты поверишь каждому его слову. И ты не поверишь ему ни за что. — Зелёные. — Они у тебя неочевидно зелёные, — Игорь заглядывает в червоточину подрагивающего зрачка. — Ну типа взять, к примеру, голубые глаза. У Лёхи Сапра вон сразу посмотришь и понимаешь — голубые. На всю жизнь запомнишь. А у Арса? Это же пиздец, у него глаза как… Антон отбивает руку Игоря от своего лица, втягивает с шумом воздух через нос. Пряное комнаты подмешивается во вдох, расплывается сладковатым облаком в голове. — Не говори про Арса ничего, — голос саднит, что-то желчное клокочет под кадыком, надувается и лопается в альвеолах. Игорь смотрит на Антона крайне заинтересованно. Ему же такое нравится — найти что-то очаровательное и наблюдать, как оно умеет кусаться, отбиваться и шипеть. Самому провоцировать, самому подставляться под отметины. — Прости, — Игорь ждёт несколько секунд и снова тянет к Антону руку, касание осмысляется с опозданием. — Всё, забанили эти три буквы, как в донатах Площадки. И всё-таки, Антош, — ладонь остаётся на лбу, считывает жар и барабанные ритмы. — Какого хуя? Хороший вопрос, думает Антон — можно задать его к каждой нашей совместной секунде. — Ты за мной недоглядел. — А, то есть это мой проёб? — Я просто думал про птиц. — Про каких нахуй птиц, Антон. — Про тощих и хилых, они летят! Вписаны в кружение и чё-то там. — Я вообще не понимаю, о чём ты. — Ты же мне и читал про них! — Опять я виноват. — А ты всегда, — Антон выдыхает рвущим горло смешком. — Всегда виноват. У Поза есть сборник японской поэзии серебряного века — лежит в офисе, чей-то подарок, он иногда читает оттуда стихи вслух, пока Арс лежит головой у него на коленях. Антон как-то подглядел — Антон любит подглядывать и повторять — уложил голову Игорю на плечо, сунул книжку в руки и сказал — почитай мне стихи. Игорь открыл и прочёл первый попавшийся — про летящих птиц, про то, как они кружат, втянутые в водоворот, кружат, кружат. Игорь читал без выражения, больше вбивал слова под кожу, и Антон помнит отчётливо — крылья мельницы, крыло за крылом, крыло, крыло, крыло, крыло. Антон рвано дышит — цветное крошево сыплется в глаза, онемение скатывается к кончикам пальцев. Пряное-беглое-странное снова касается носа, будто чужой дым на выдохе, что-то манящее и гиблое, сплетённое любовно в чьих-то лёгких. — Что за запах? — Антон не выдерживает и морщится, мечется взглядом от шкафа к чёрному экрану телевизора, к стопке книг и какой-то обшарпанной коробке. — Это от палок этих шарашит? — М? А, да, прикупил для уюта, так сказать. Не ебу просто, чем ещё его создавать, — Игорь оглядывается на полку с диффузором, принюхивается и поднимается с кровати. — Пахнут, реально? Я думал, их только я чувствую. — Не, я тоже. Как с порога унюхал, так и чую. — Так… — Игорь подцепляет с полки бутылёк, вертит и читает с этикетки название запаха. — Апельсин и чёрный перец. Нравится? Ставит бутылёк на место, возвращается на кровать, садится снова перед Антоном. Апельсин и чёрный перец теперь ближе, теперь оно бьёт прямо под нос, веет с пальцев, трогавших пропитанные палочки. Как будто солнце окропили брызгами чернил. Как будто вместо круглого оранжевого леденца лизнул шарики ртути. — Не знаю, — Антон мотает головой, и руки снова ловят лицо, пальцы оглаживают щёки и спускаются невесомо к губам. — Знаю только, что оно повсюду. Даже на мне как будто. — Не, на тебе другое, — Игорь так близко, что его голос отзывается ознобом в затылок. Губ касаются губы, апельсин-перец ложится шлейфом на язык. Антон дёргает головой, губы промазывают по щеке до уха. В грудную клетку что-то толкается ошалело, сердцебиение сместилось под самую ключицу и отдаёт в лопатку, на которой лежит ладонь Игоря — интересно, чувствует ли он? — Скажи, а что для тебя счастье? — спрашивает Антон у плывущего потолка. — Как же ты заебал, — раздражённый вздох, руки выплавляют изгиб спины. — Вот чё ты хочешь, чтобы я ответил? Что счастья нет, как и смысла хоть в чём-то? Чтобы я вздохнул, закурил и спрыгнул с балкона? Это просто фигура речи, но про суициды Игорь шутит в последнее время чаще. Антон невольно подцепил за ним эту хохму, и он хочет сказать, что как-то это тревожит, но вместо этого мычит в поцелуй, теряясь и забывая напрочь, что за фраза царапала висок. — Просто в голове стрельнуло, ну я и спросил. — Моменты, Антош. Счастье — это моменты, — говорит Игорь между поцелуями, впечатывает, впаивает, клеймит. — Рассветы, закаты, всякая эта хуйня из песен. Люди, лица, смех, объятья. Собака посрала куда надо, сосед-шизофреник не устроил пожар. Пьяное караоке. Ты на моей кровати. Ебучая эта пахучка с палками. Что-то в этом есть, соглашается Антон. Он согласится со всем, что Игорь ему сейчас скажет, будет помнить, как Игорь читал ему про птиц, но забудет при этом собственное имя. И смысла правда нет, а потом он вдруг близок и осязаем, пахнет апельсином и перцем, на ощупь как щетина и твёрдость плеча. Заострённость ощущений, эфемерность и никакой долгосрочности. Кровать упирается в спину, но Антону кажется, что он продолжает падать, что матрас продавился насквозь, и он так и будет лететь — как птицы из японского стиха, тощие и хилые, мёртвая петля и рывок в сторону, кружение и подвешенность над бездной. — Знаешь, ты выбрал совсем не подходящий момент для таких вот разговоров. — Почему? — Потому что я не разговаривать сейчас с тобой хочу, — Игорь всё же склоняется над ним, пока у Антона перед глазами — рыжее небо и чёрное солнце, чёрные птицы летят под лучи, чтобы всей стаей потеряться во мгле. — И потому что ты не в себе. И я тебя такого хочу подъёбывать. Не знаю, почему. Потому что тебе нравится уязвимое, нравится бесстыдно шутить про то, про что люди лишь тактично покашливают, нравится тыкать пальцем в открытые переломы и смеяться. Антон хочет сказать, что всё равно любит Игоря — всегда, даже помутнённым сознанием — но только послушно приподнимается над матрасом, помогая стянуть с себя футболку. Игорь покрывает его вместо одежды, просовывает под лопатки руку, целует настойчиво и долго. Он остаётся рядом, хоть и приговаривает издевательски — ты пожалеешь. Не разговаривай со мной, потому что меня это утомляет, потому что я не знаю, что с тобой делать, когда ты такой. Кто-то бы подобрал для тебя лучшие слова, но не я. Кто-то бы любил тебя сильнее — но не я. Интересно, насколько крепко он будет держать, если под спиной и вправду окажется бездна. Ты в нехороших руках, мальчик, но, справедливости ради, ты сам в них полез. Антон глупо хихикает. Лёгкие жжёт, в лёгких морская соль и немножко пыли с осыпавшихся звёзд. — Ты забияка. — Как очаровательно ты смягчил мудака и уёбка, — Игорь улыбается, проводит пальцами так, чтобы дрогнули рёбра. — Знаешь, иногда я в ужасе от того, каким приторным я из-за тебя становлюсь. Возможно, временами я этому противлюсь и хочу быть… Жёстким, суровым? Не знаю. Антон сглатывает. Апельсин с чёрным перцем сластит слюну, звякнувшая в полумраке комнаты молния звучит тише, чем грохот сердцебиения. — С чего ты взял, что я этого не хочу? — Ты не хочешь, поверь, — под смешок Игоря можно было бы заряжать револьвер для игры в рулетку. Под то, как он губами находит на шее бьющийся пульс — стрелять себе в рот без раздумий. — Да и не получается, сука, с тобой сурово, в этом и проблема. С тобой же, пиздюком, хочется нежничать. Даже сейчас, — рука скользит ниже и ниже, но не забирается под пояс расстёгнутых штанов, надавливает на дёрнувшееся вверх бедро, — я не могу быть с тобой грубым. Хотя хочу. Игорь ложится на Антона сверху, сгребает в объятья, дышит горячим в изгиб шеи. Тело плавится и тут же стынет, вбирает отпечатки под кожу, замирает в чужих руках как в змеиных кольцах, притворяется статуей в плюще, не отзывается на окутавшее тепло. — Ты никогда не будешь счастливым, — Антон даже не вздрагивает — Игорь говорил ему вещи и похуже. — Ты же, блять, не знаешь, чего хочешь. И как, — губы мажут висок, вжимаются терпеливее пистолетного дула. — И кого. Антону кажется, что так и погибают под завалами. Без кислорода, без крика, без возможности пошевелиться. С бетонной пылью во рту вместо россыпи звёзд. — Я счастлив сейчас, — слова в горле рождаются раньше, чем осмысляются головой. — С тобой. — Ты объёбанный, — грустно отвечает Игорь. Целует Антона в горячий лоб. — Я должен злиться на тебя, понимаешь? — Понимаю. — Я никогда не смогу злиться на тебя, — Игорь целует Антона в уголок губ и в уголок глаза. Антон весь состоит из углов и острия, когда перестаёт улыбаться. — Хотя ты часто этого заслуживаешь. Антон рассказал бы, как сильно он не заслуживает Игоря, но сил хватает только сунуть руку под футболку и царапнуть спину — цепляйся за реальность, твой какой-никакой ориентир. Антон рассказал бы, сколько раз на дню может себя ненавидеть, но предпочитает отшучиваться, кутаться в бренды и тратить огромные суммы, лишь бы заштопать себя хоть как-то. И где-то не стихают о нём разговоры, кто-то готовит про него очередную скандальную сплетню, в единственном горящем окне офисного здания вовсю монтируют двухчасовое интервью, в котором Антон снова про всё наврал. Ты не знаешь, ты не будешь, ты не заслуживаешь — и птицы летят, тощие и хилые, втянутые в водоворот, кружат-кружат-кружат. Что с ним будет, когда он отключится? Что Игорь будет делать с его телом в темноте, когда Антон наконец-то заткнётся — смешной тёплый труп на смятой постели, застывшая прорезь рта и лучики у глаз как единственные отголоски улыбки. Справься со мной как-нибудь, мысленно просит Антон, доверяет всего себя и ускользает — к мёртвому морю, к хвое сгоревших в пожарах лесов. Тьма накрывает глаза, апельсин и чёрный перец остаются — и пальцы, считающие на шее пульс. .