Проза последней встречи

В Раю всегда пахло весной и её сладким душистым ароматом цветов. В нём ощущалось счастье душ, выигравших жизнь. И кучки ангелов кружились среди небес как россыпь звёзд. В Раю все всегда были счастливы и радостны. Иных чувств быть не могло. Все земные муки душ ничто по сравнению с правом быть за золотыми воротами. В Раю покой охранялся всезнающими и всевидящими ангелами, глаза которых лицезрели все, что находилось под властью Бога. Им доступна власть над небесами. И возможность наставлять живых, шепча им за правым плечом истинный путь. Лишь изредка, в особый случай, предстать перед особыми людьми во всем божественном величии. В Раю бывала лишь одна проблема. Скука. Под маской блаженного, желанного покоя крылась не нарушаемая ни криком, ни громким словом тишина. Творение ангелов и Бога, Рай был доступен лишь праведным людям, находившим счастье в тишине и близи к сакральному, святому. Им здесь не скучно. Адаму было скучно в Раю. Адаму было одиноко в Раю. Серафимы – занудные создания, живущие своими истинами; женщине нельзя верить – изменит при удобном случае. Все души были неравны ему. Их короткая жизнь не могла сравниться с многовековой жизнью Адама. Шло шестнадцатое столетие с того момента, как родился спаситель всея человечества. А жизнь Адама длиннее – с момента сотворения мира. С момента, как Бог задумал человека, создав его из земного праха и своего святого дуновения. Адам видел многое – Адаму было скучно в Раю. Всё интересное, всё, что приносило удовольствие, рано или поздно надоедало. Все праведники, дышащие чистым воздухом небес, отринули людское и ничтожно грешное. С ними не о чем поговорить. Адам – человек, он не утратил то, что создал в нем Господь. Он слишком часто обращал свой лик к живым, которые пока ещё не утратили его интереса и уже недетского любопытства. Адам делал то, чего боялись херувимы и хранители чужих душ. И чего не одобряли серафимы. Но всё равно. Мир живых, как река, менялся слишком быстро. И с каждым днём в нём всё меньше праведников, что скоро в грязном, запачканном кровью Аду, придется истреблять грешников. Адам посмотрел бы, как гадкий Люцифер видел страдания тех, кого хотел спасти и подарить знания. Адам бы рассмеялся в лицо его – когда-то своей – жене. И Адам, возможно, нашел бы там свою, давно потерянную Еву. Но всё это было далеко, недостижимо, невозможно. Возможно, когда-нибудь так и будет. Но пока у Адама другой путь. Особо праведные – и особо скучные – люди собирались вместе, образуя, как они это называли, орден. Их было много, что удивляло Адама из раза в раз. Но немногие решались пойти в орден. Таких называли особо. Монахи. Были и женщины – монахини. У них были свои ученики, готовые отринуть мирское и познать божественные истины. Адаму смешно: отказываться от всего ради попадания в Рай. Некоторым очень хотелось победить в жизни. Адам хулил, будто он вовсе и ни ангел, ни святой архангел. Но заставлять монахинь нарушать их же обеты было забавно. Было в этом человеческое удовольствие, которого не хватало в Раю. Один нарушенный обет – праведная сестра дальше от Бога. Для Адама это ничего не значило, для них – вся жизнь была впустую. Нарушение целибата с ангелом особенно иронично. Но монахини, поддавшиеся словам о том, что это не грех раз перед ними сам святой, не знали, как Адам врал, не чувствую никаких угрызений совести. Он скрашивал скуку среди жары и мимолётного подобия на ветер. Среди вечного лета. Тоскана была похожа на Эдем. Здесь, затворившись в душном и тесном монастыре среди бескрайних полей, жили те, кто готов был отдать себя Богу. Адама влекла сюда лишь одна. Послушница Агнес, которая ещё не проползла на животе свой путь к Богу. Которая жила наивно веря в то, что говорили сестры, в то, что написано пером в Библии. Агнес верила в это, но не верила ему. Адам порой являлся ей – и только ей – и днём, в часы особой скуки и безделья, но чаще ночью. Лишь начинало заходить палящее нещадно солнце – он появлялся в её маленькой келье, дожидаясь. Отвлекая от молитвы перед сном. И просто всячески мешая. Агнес не верила, что Адам мог быть ангелом. Неизменно говорила, что зло способно принять любое воплощение. Что золотой нимб и крылья – не главное. Важны слова и действия. Агнес верила, что Всевышний проверял её абсолютнейшую веру в него, послав к ней демона. Адам обижался, говорил, что от лукавого она сама. Но неизменно возвращался с каждым закатом. Каждый вечер их начинался с неизменного "Аминь". После Агнес снимала платок оставаясь в одном подряснике. Волосы падали волнами меди на грубую темную ткань, скрашивая это бедное облачение. Агнес не пыталась больше прогнать Адама молитвой – не помогало: - Вам не надоело пытаться склонить меня к греху? – перебирая пальцами чётки, Агнес говорила в пустоту, будто на её окне не сидел сгорбившись ангел. Она и не верила, что это ангел. Не мог быть святой и безгрешный ангел таким. - Тебе не надоело отказывать мне? На "ангела", прилетевшего с последним золотым лучом солнца, к черной, веющей мраком ночи, нельзя было смотреть. Агнес запрещала себе это, будто она дала обет. Тот, кто перед ней – неважно: ангел иль демон –, был красив, словно его вылепили из мрамора лучшие скульпторы всего их полуострова, а после Господь сотворил чудо – вдохнул в этот шедевр жизнь. Агнес знала: она посмотрит и тотчас её судьба будет испорчена, омрачена грехом. Тот, кто стал её испытанием, посланным Богом, называл себя Адамом, именем первого человека. И Агнес верила, что её прародитель был также прекрасен. Потому что Бог не мог сотворить что-то отвратительное. Все, что несло за собой горе и смерти, разврат и грех – все от лукавого Дьявола. А "ангел", посещавший её ночами, прилетал не добродетели проповедовать. А грехи: - Нет. - Тогда и мне нет. Монахини вставали рано. Так они избегали одного из грехов – уныния. Вечный труд очищал душу. И Агнес с тоской смотрела, как с каждой секундой власть ночи становилась все сильнее. И с каждой секундой утекал драгоценный час сна. В келье было холодно: то ли от ночного ветра, залетавшего во всякое открытое окно, а после гуляющее сквозняком, то ли от чужого мистического присутствия. Агнес перебирала пряди волос, плавно упавшие на плечо, смотря задумчиво в окно. Всё это не могло продолжаться вечно. Каждый раз Адам возвращался туда, откуда пришёл, и каждый вечер казался сном. Что этого не было и больше не будет. Но каждый вечер повторялся. Из раза в раз те же слова. Агнес знала, что это кончится, и в один вечер к ней никто не явится, не будет вальяжно и смело сидеть на её окне. Агнес хотелось верить, что перед ней ангел, но этого быть не могло. Агнес не привязывалась, силы зла потом не отпускают: - Что нужно сделать, чтобы вы оставили меня? – она пересилила сомнения и обернулась, взглянув на Адама. В золотых, как чистое закатное небо, глазах она видела почти детское озорство и удовольствие. Опасно дразнить Агнес – ему явно за радость. – Кроме чего-то греховного, после чего я не смогу смотреть в глаза сестрам. Это милое дитя оказалось не таким наивным. Оно не верило словам Адама, как прежде слепо верили другие. Агнес, кажется, истинно праведна. И это печалило. Она была красива – Адаму нравилась. Златая, словно смола, а взгляд наивно-светлый, детский. Раньше бы, ещё лет двести назад, её бы сожгли, обвинив в сделке с Дьяволом. Но сейчас – иное время: - Ты так хочешь, чтобы я ушел? В хриплом голосе – обида. На неё ни в коем случае нельзя поддаваться. Это обман, почти детская игра. Поэтому Агнес оставалась холодна, как верхушки гор на самом севере полуострова. Нельзя верить провокации – это соблазн: - Да. Вы мешаете мне. - Чем? – тем, что Агнес постоянно обращала на него внимание. Тем, что даже перед сном, во время молитвы, могла смотреть на него, а не думать о Боге. Это всё не могло довести до добра. Лишь до греха. И всего этого Агнес хотела избежать. Но не могла сказать. - Что вам нужно? – снова повторила свой вопрос Агнес. На этот раз специально подойдя ближе. Чтобы нельзя было отвлечься ни на что другое. После паузы и маленьких робких шагов она добавила. – Адам. Это было что-то новое. Раньше Агнес никогда не называла его имя, хотя Адам его говорил. Но раньше она не признавала его. Это было что-то иное. Адаму нравилось, как она произносила его имя. Робко и мелодично, но быстро, словно она боялась его сказать. Язык Агнес казался мягким и тягучим, но слова произносились слишком поспешно, не все могли понять. Но несмотря ни на что, голос Агнес спокоен всегда: - Ты уверовала в то, что я ангел? – Адам склонился над послушницей, нарушая и то короткое расстояние, что между ними было. В мужском голосе столько интереса, будто ему правда нужен её ответ. Агнес не отпрыгнула назад и не попыталась сбежать – келья слишком маленькая, ей никуда от Адама не деться и не спрятаться. Оставалось лишь отвечать. - Нет. Но если вам угодно так себя называть, то я не противлюсь. - Ты не веруешь, дитя, потому что руководствуешься своими глупыми помыслами. – Адам протянул руку и схватил подбородок Агнес, пальцами касаясь щеки. Нежная кожа, не тронутая ни одним мужчиной. И вся эта красота будет принадлежать лишь одному Богу. Жаль. Агнес аккуратно берет чужую ладонь, обхватывая всеми пальцами на двух руках и отводя от своего лица. Она сжала огромную ладонь Адама. Несильно, а скорее ободряюще-нежно. Агнес собиралась сказать то же, что и в прошлые разы, но теперь по-другому. В надежде, что её услышат и поймут: - Вы прекрасны, словно ангел, Адам, – и это правда. Будь он другим, Агнес бы безусловно верила всему, что он говорил. Но Адам говорил ужасные вещи. – но вы явно не он. Ваши желания, слова, действия слишком греховны. Вы явно не явились, чтобы наставлять меня на путь истинный. Я вам не верю. Звучала ли последняя фраза слишком громко, или же это была случайность, заготовленная Богом, но в дверь постучали. И прозвучало имя Агнес. Это могла быть только одна из старших сестёр, пришедшая послушать, что все послушницы прочли молитвы Господу и легли спать. Видимо, из её кельи раздавалось слишком много шума. Агнес на краткие мгновения забыла, как дышать. Всё в ней замерло: она не знала, как объяснить то, что происходит. Её же наверняка лишат завтраков, обедов и ужинов и заставят только молиться в темной келье. Агнес повернулась к своему никогда нежданному гостю и прошипела почти не слышно: - Адам, уйдите! – подбегая к двери, она отворила её с тяжёлым хлопком. Уже не было никакого дела до Адама. Слишком поздно беспокоиться. – Да, сестра Вероника? Сестра Вероника – одна из сестер, воспитывающих послушниц, которые встали на путь служения Богу. Сестра была строга, но не зла. Монахини не могли быть жестоки, это противоречило их сущности: - Что у тебя за шум? Ты с кем-то говорила? Агнес не знала, что ответить. Лгать – грешить, идти против своих принципов. Сказать правду – получить наказание за то, в чем не было её вины. Стоял трудный выбор. На плечи мягко, но все равно неожиданно опустились холодные руки. А возле уха раздался отвлекающий и дурманящий шепот: - Меня видишь и слышишь только ты, – от каждого касания Адама грудь беспомощно холодела. Именно так ощущалось присутствие ангела – дрожь, бегущая по спине и другой части тела, куда касался посланник Бога. Агнес не хотела верить, но приходилось все сильнее убеждаться, что перед ней ангел. Просто какой-то неправильный ангел. Не потерявший человеческую любовь к озорству и разврату ангел. Агнес ещё не до конца верила. Поэтому она выбрала соврать, согрешить, но продолжить диалог с Адамом, неправильным ангелом: - Нет, сестра. Я обращалась к Богу с ежевечерней молитвой. Сейчас же лягу спать, – получив строгий, сдержанный кивок, Агнес мигом закрыла дверь. И старалась сделать это как можно тише – лишний шум будет подозрительным. Агнес упала спиной на дверь, громко вздохнув. Адам, только что стоявший так близко к ней, снова оказался у окна. Но нельзя было даже надеяться, что он собрался уходить. Он просто бродил по комнате, как вздумается. Агнес даже не пыталась сделать ему замечания – знала, что бесполезно: - Это подло и низко, так меня пугать. - Нет. - И после этого вы хотите, чтобы я вам верила, – с горьким смешком произнесла Агнес, качая головой. Она скорее бы поверила в то, что изобретут лекарство от черной смерти, а люди начнут летать, чем в то, что ангелы такие. Она просто не примет этот факт. Агнес села за свой стол, на котором были священные книги, выданные монахинями, иконы и ещё одни чётки. И маленький деревянный гребень для волос. Она перекинула через плечо золотисто-рыжую прядь волос. Прохлада ночи всё сильнее пробралась и в келью, что уже никак не отличить: касание ангела это или простой сумрак? Агнес старалась не придавать этому значения, расчесывая длинные волосы, единственную роскошь, которая у нее осталась и которую скоро отнимут. Чувствовался пытливый жаркий взгляд, направленный прямо в затылок. Его трудно было игнорировать, но у Агнес получалось: - Зря пошла в монахини, – она слышала это уже не в первый раз. И не только от Адама. От своей матери, у которой случился припадок от этого известия; от других людей, которые готовы были ходить в церковь лишь из крайней надобности, потому что так завещали их предки. И вот уже который раз от Адама. Но в его голосе не слышалось гневного упрёка, бьющего по душе, как бич по плоти. Лишь только лёгкое огорчение. - Почему? – Агнес развернулась, крепче сжимая гребень. Она хотела знать ответ. Она почему-то знала, что он будет отличаться от других. В тишине ночной слишком громко слышны шаги Адама. Он бы подлетел, будь возможность. Но в комнатушке ему тесно. Он едва помещался в полный рост, что уж говорить о том, чтобы расправить златые крылья. Праведники сами обрекали себя на жизнь в скромной бедности. Сами обрекали себя на то, что может подарить им жизнь в Раю. Адам не знал, что именно нужно, чтобы попасть в Рай. Он просто верил в Господа и слушал то, что он завещал. Например, не вкушал познания, не становился врагом небес, не бросал того, кого любил одного, оставляя в Эдемском саду. Адаму не нравились монахи, они были странными людьми. Порой казалось, что серафимы не так набожны. Сейчас, глядя на одну из множества послушниц и монахинь, что видел, Адам отчасти жалел. Они губили себя, свою красоту, полноценную жизнь, променяли её на то, чтобы запереться в душной келье и молиться. Постоянно молиться. Агнес могла быть чьей-то женой, матерью чьих-то детей, быть искренне верующей и за стенами монастыря. Она могла бы никогда не встретиться с Адамом и не говорить с ним о религии. Всего этого могло не быть. "И лучше бы не было" – мысль, которая останется непроизнесенной. Адам – так странно – желал этой девчонке другой жизни. Подойдя к сидящей Агнес в полтора нешироких шага, он провел рукой по её волосам, специально касаясь спины и грубой ткани подрясника: - Пропадет такая красота, – у Агнес не было зеркала, чтобы посмотреть на себя. Гордыня – первородный грех, свойственный всему живому. От него надо избавляться в первую очередь. Но Адама злило то, что она не могла на себя посмотреть и понять, о чём он говорил. – мне жалко того, кто упустил такую жену. - Если вы мой ангел-хранитель, разве вы не должны благословлять мой выбор? – с лёгким возмущением спросила Агнес. Она всё ещё не полностью верила, что ангелы такие несносные, грубые. А также то, что они и сами немного грешны. - Я никогда не утверждал, что я твой ангел-хранитель, – играя с кончиком её светло-рыжих волос, пробормотал Адам. Агнес же никогда не спрашивала, кто он есть. Сама придумала какую-то глупость, сама же в нее поверила. Когда только его потомки успели стать такими наивными? - А кто же вы тогда? - Адам, первый мужчина, архангел Рая, – это чепуха, полная чепуха. Нигде в Библии не упоминался такой архангел. Адам – первый мужчина, отец всех людей, но не архангел. Это неправда, Библия не могла врать. А демоны могли, им не дано понять святое. Каждая фраза Адама заставляла сомневаться, кто он на самом деле такой. Твари Ада не могли ступить на святую землю, но перед Агнес, в обличье ангела тот, кто пытался склонить её к греху. Почти в каждой фразе был двоякий, лукавый смысл. Но как же прекрасно было это обличье ангела. Агнес терзалась, металась в сомнениях, не зная верить ей или нет: - Тогда почему вы не с Праматерью Евой? Адам сам задавался этим вопросом когда-то давно. Сейчас уже нет. Он выкинул Еву из головы. Или пытался выкинуть. Серафимы ясно дали понять, где его второй жене место. И спорить с ними бесполезно, если и хотелось. Когда-то Адама одолевали мысли, что он должен, обязан был быть вместе с Евой. От начала и до конца. Но сейчас он осознал: все на своих местах, он заслужил место в Раю, она – нет. Когда-то Адам любил Еву. Но сейчас нет. И он вовсе не искал ей вечно замены в других женщинах. И почему только этот наивный вопрос так сильно задел его? Адам уже давно не думал ни о чём подобном. Уже давно он не думал о Еве, не помышлял не то что найти её, а хотя бы увидеть. Милостивый Бог и добрые Серафимы разлучили их. Значит на то был божественный промысел. Так они все говорили. Адам снова схватил Агнес за подбородок, чуть поворачивая к себе лицом. Сам он видел лишь её профиль: аккуратный нос и излишне любопытный взгляд. Любопытство – один из грехов, который когда-нибудь наверняка сгубит эту девушку, как сгубил множество других людей: - На некоторые вопросы не следует знать ответа, дитя, – Адам звал её так пафосно и так по-ангельски, потому что Агнес действительно была ещё дитя. И потому что он действительно ангел, но это вещь даже не второстепенная. Что-то подсказывало, что в Библии была неправда. Агнес ощущала это частью своей души. С великой тоской, которую так старательно скрывал, говорил о Праматери Еве. Но муки расставания, потери были понятны. Это раны, которые долго заживали, а после оставались на теле отвратительными рубцами. Агнес не видела этих шрамов, но прекрасно чувствовала. Она молчала, не смея нарушить тишины – была в ней какая-то трагичность. Как можно подумать о том, чтобы понять того, кто перед ней? И неважно кто он. Агнес – простая смертная женщина, Адам – существо из Рая или Ада, которому, наверное, стало скучно. И он нашел развлечение в их мире. Агнес, положив гребень на стол, повернулась к Адаму, всё ещё думающему над её вопросом, хотя он и ответил. Ночь сильнее уходила дальше, как кадильный дым растворялся в небе. Все было сложнее, чем казалось. Намного сложнее. Складывая руки на коленях, хватаясь пальцами за ткань темного подрясника, Агнес прервала молчание: - Так чего вы хотите от меня, Адам? - Ты ведь не отдашься мне, верно? – столь грубой прямоты не было ни у одного знакомого мужчины из прошлой жизни Агнес. Никто не смел так говорить, поэтому для нее это всё – сплошная неловкость. Но приходилось отвечать, переборов себя. - Боюсь, нет, – Адам смирился с тем, что он упустил то, ради чего изначально сюда прилетал. Смирился ещё в начале, хотя и не оставлял надежд. Ему просто нравилось наблюдать, как на каждое его предложение в ней кипело смущение, наивность и святая вера. - Тогда я попрошу малого, – Адам знал, что она откажет. Это было очевидно. Но он знал, чего хотел. – поцелуй меня. - Что? - Я хочу, чтоб ты уверовала, что я ангел, – и снова перед Агнес тот, кого она так легко спутала с демоном. А ведь после его искренних слов о Праматери она почти поверила ему безусловно. Но Адам снова портил все. – по-другому никак. Он врал ей. Можно было по-другому. Но Адаму хотелось поцеловать ее. Он забудет Агнес через десяток или ещё меньше лет, а в её монашеской жизни он будет единственным. Она не забудет. Он так думал и надеялся. Хоть в чьей-то жизни он будет единственным: - Но я... – и снова это умилительное смущение и вера в то, что это греховно. Агнес ещё даже не давала обеты, но уже вела себя как святая. – я могу так сказать, что верю. - Я от тебя тогда не отстану, милая, – Адам снова издевательски потянул её прядь волос. Его наверняка все это забавляло. – давай, решайся, иначе так и умрёшь никем не поцелованная. Откуда ему только было знать, что её правда до этого никто не целовал? Неужели, это было так понятно? Агнес не знала, не хотела узнавать. Она и отвечать-то не хотела. Но её обещали оставить за такую небольшую плату взамен: - Хорошо. Я могу поцеловать вас. Но я хочу, чтобы вы поклялись мне в том, что вы ангел и не обманываете меня. - Тебе так это надо? Ну, хорошо. – ничего хорошего Адам в этом не видел. Это была глупость. Но раз ему пошли на уступку, то, вероятно, он должен был сделать это в ответ. По крайней мере, это было бы весьма милосердно и по-мужски. Адам никогда не был силен в клятвах. Он никогда их никому не давал. Он знал, что люди клянутся Богом – этого делать он не собирался. Упоминать Господа всуе – богохульство. Даже ангелы старались этого избегать. Кому как не им известно, что не надо тревожить Создателя по мелочам. Адам не знал, что точно хотел говорить. Поэтому говорил то, что взбрело в голову: - Я даю тебе свое мужское слово и клянусь всем мирозданием, начиная от его первого дня, заканчивая последним, судным днём. Клянусь тем, над чем власть мне даровали – над всем живым. Клянусь покоем Рая и наказанием Ада. Клянусь любой святыней на земле... – Адам посмотрел на Агнес. Светлые глаза её сверкали таким наивным и верящим блеском, что он не поленился добавить. – и тобой. – что-то говорить дальше было уже излишне. И Адам не хотел. – Надеюсь, тебе достаточно, потому что дальше я придумывать не намерен. - Последнее было лишнее, – со знанием дела заявила Агнес, будто что-то знала о клятвах ангелов. Но она прекрасно понимала, что нельзя её ставить в один ряд со святыней и первым днём творения Божьего. - Все это было лишнее. Ты, Агнес, придумала ерунду. – Адам закатил глаза, будто его заставляли делать что-то необъяснимо дурацкое. И он как идиот зачем-то это сделал. Но следующую фразу он сказал с меньшим раздражением. – Надеюсь, теперь ты мне веришь. - Вы не упомянули Бога... – задумчиво склонила голову Агнес, бормоча скорее для себя, чем для Адама. Но она была уверена, что он её услышит. Дальше она говорила так же тихо. – поэтому я вам верю. Ангелы не говорят о Господе всуе. Теперь Агнес могла верить Адаму. Или надеяться, что он не соврал. Но отступать было поздно. Её условия были выполнены. Агнес встала со стула и подошла к Адаму. Она честна в той же степени, что и наивна, поэтому всегда выполняла то, что говорила. Адам выше во всех смыслах. Он ангел, первый человек, Агнес – обычная послушница, женщина каких много. Ему не одно столетие лет, не одно тысячелетие, ей шел третий десяток. Он видел все в жизни, она – ничего. Адам, как и любой ангел, был высок, как гора. Любой бы с трудом доставал макушкой до его плеча. Агнес посмотрела в ангельские, чуть насмешливые золотые глаза и поняла, что все серьёзно. Чувство спокойствия, которое должно появиться в душе от присутствия ангела, не было. Наоборот – сердце гулко билось в груди, порой вовсе пропуская удары. Агнес встала ногами на жёсткую, твердую кровать. Адам всё это время лениво наблюдал за ней. Он знал, что Агнес не откажется от своих обещаний: она не верила, что он поклянется. Но Адам сделал это, удивив её. Заставил снова утонуть в лёгком смущении, которое так очевидно. Он видел, как Агнес вздохнула и забыла выдохнуть, стоя на кровати практически не двигаясь. Первый и последний поцелуй, который в жизни Агнес ничего не значил. Она просто выполняла чужое желание. Она просто хотела, чтобы её оставили и позволили спокойно молиться вечером, прочесть высокодуховную книгу и лечь спать. Один поцелуй – все закончится. И Агнес больше не увидит прекрасного по-ангельски Адама, не услышит его премерзко греховных фраз. И всего этого не будет. Но она, как и он, не будет жалеть. Нельзя, недопустимо, невозможно. Агнес с опаской, будто боялась обжечься, хотя ангельский поцелуй будет таким же, как и его касания, холодным, наклонилась к чужим губам и робко, как пугливое животное, коснулась их. Легко, мимолётно, как порыв первого теплого весеннего ветра. Нежно, как и должна целовать дева в первый раз. Но Адаму мало. Мало, безбожно мало, когда он греховно алчет. Его целовали не в первый раз и точно не в последний. Бесшумно и не полностью он расправил одно крыло. И одним тяжёлым взмахом сгреб к себе Агнес, путаясь одной рукой в женских волосах, подобных тем, что воспевал в своих картинах какой-то очередной гений-художник. Но волосы Агнес были лучше: мягче, ярче – они были настоящими. Сама Агнес была реальной, а не скучной и серой, как другие женщины, попадавшие в Рай. Лучше, чем другие земные монахини, которые встречались раньше. Она была лучше многих, а когда Адам находил женщину, которую начинал считать лучше, то всё зачастую оборачивалось бедой. Он знал, так уже было. Сейчас легче было отступить, уйти навсегда, как и обещал. Её поцелуй ощущался, как полёт среди мягких и воздушных облаков, а руки на его плечах как символы Бога, что приносили райский покой и блаженство. Адам знал, что Агнес не почувствует ничего кроме щекочущего губы холода, который после превратится и разольётся приятным теплом в душе. Поцелуй – единственное, что останется в её монашеской жизни. Единственное, что останется от встреч с ним. И то, что Агнес вряд ли забудет. Этот поцелуй, наверное, станет для нее не смертельным ядом, который будет отравлять разум и жечь губы при каждом воспоминании. И поцелуй, как и любое другое удовольствие, всегда заканчивался. Раньше, чем хотелось. Адам опустил Агнес обратно на её жёсткую кровать, одной рукой так и не отпустив ее талии. Другая – игралась с её волосами. Адам смотрел в эти большие детско-голубые глаза последний раз. И, наверное, даже через несколько лет не будет по ним скучать. В жизни Адама слишком много событий, чтобы всё помнить. Но кое-что во всей этой ситуации ему страшно льстило: - Мне нравится мысль быть единственным, – несмотря на иронию, Адам был серьёзен и честен. Но этого Агнес не поняла. И уже не поймет. Её снова схватили за подбородок, пальцем проводя по кончику губы. – прощай, милое дитя. Адам исчезал так же внезапно и неуловимо, как и появлялся. Теперь уже навсегда. Агнес, стоя на кровати, коснулась пальцами своих губ, которые покалывало от неестественного тепла. Она посмотрела в окно. За ним бескрайнее поле, тонущее во мраке. И ни намека на луч божественного – или хотя бы обычного – света. Только свечи, которые зажгли перед молитвой, горели равнодушным красным огнем.