Дочь океана

      Солёный воздух жёг ноздри, отвыкшие, разнеженные жарким сухим воздухом. «Йоко» шла по волнам и носом рассекала стены воды, как мечница, как талантливая старомодная дуэлянтка.       Весь горизонт плыл у Дениз перед глазами. Ей все говорили — команда, матушка, Коркут — что она и море связаны непрерывно. Что глаза её, словно пейзаж, нарисованный со столичной набережной, что они чисты, как морская вода не песчаном пляже, и пленительны, как огромные щупальца Кракена. И что волосы у неё густые и пушистые, как пена, и чëрные, как ночное небо, а редкие седые локоны в них как россыпь созвездий. Она — вода, и ветер, и море, и волны, и бурлящий водоворот. Она — горизонт, до которого не доплыть и можно лишь тянуться рукой.       С её болезни минуло не больше пары лун — она до сих пор, как морячка, считала не дни, а луны. Отдавала честь Юэ, а зачем, коль находилась под опекой её сестры, владычицы пустынь и степей Алев? Дениз не объяснялась, но знала, что уже положила морю всё, что могла. Жизнь, сердце и весь ум. Её, ослабшую, едва пустили на борт корабля, её «Йоко», ныне ходящую под парусом Коркута. Матушка пела и увещевала, дескать, второй раз ей с рук это не спустит. Но как прикажешь женщине, чье сердце, увы, отдано и, к счастью, не мужу?       Команда долго трепалась о капитане, Коркуте, не признавала. Капитан из него был неопытный, но строгий; и в плавании с ним вечно что приключалось: то днище чем-то царапали, то пробоины возникали. Стоило команде увидеть, как вслед за братом к ним вновь вернулась Дениз, после года «ссылки» в пустыню, и вовсе от рук отбились. Почтительно кивали Коркуту, а смотрели всё равно на неё, взгляд ловили. И матушка зря стонала, и дядюшки зря скабрëзничали, что те женщину на палубе не потерпят.       Моряки — настоящие, отданные делу — знали, что без женщин по водам владычицы Юэ нельзя. С собой брали и окотившихся кошек с котятами, и дочурок молодых, и жëнушек в порту прятали, да на корабль тихо водили.       — Чем занята, Дениз? — брат подошёл к ней сзади, она и не заметила.       Дениз стояла у носа, невольно тянулась к деревянной, покрытой водорослями фигуре русалки. Так и хотелось оттереть, очистить, пока плывёшь. И плевать на волны и ураган. Где же видано, чтобы русалку грязной ставили?       — Чего ж у тебя, братец, русалка в тине?       — Чего же, сестрица, ты так заглядываешься? — Коркут поправил нелепую длинную шляпу. Дениз такую не носила, знала — унесёт. — Дел нет? Тунеядствуешь?       — Сделал из львицы морской трюмную крысу, конечно, тунеядствую!       За капитаншу её не взяли, не смогла надавить, но пробилась писчицей. Определили её в капитанскую каюту, а раз та двухъярусная, ещё и в самом низу. Видишь ли, ни с кем, кроме брата, не дозволено наедине находиться. Дениз злилась, да куда уж?       Её бы команду и вовсе растаскали, не приди Коркут вовремя, да не возьми их под своё крыло. Братец, который и в море-то ступать никогда не думал. Никак за Дениз подглядел да пожалел.       — Сама на корабль подалась, — хмыкнул Коркут и подошёл к ней, тоже заглянул в горизонт. — Говорили тебе дома сидеть.       — Море обещанной на суше сохнуть?       — Ты морю не обещана, сама ему обещалась. А родители тебя не обещали.       — И в чëм отличие? — Дениз повернулась к нему.       Коркут морю был не обещан, а обещан был степи. И волосы его золотые лоснились по плечам, как дикая пшеница, и глаза сверкали мягким землистым цветом. Не успела Алев к рукам прибрать, но он ещё вернётся. Не денется никуда.       — А если уж родители не обещали, то и жизнь твоя не обещана. И это хорошо, сестрица. Хорошо же, когда свободна!       — Ты себя невестке обещал. И не обещанный?       — Другое дело, сестрица. Я себя сколько угодно раздавать могу, а ты себя побереги. Не можем мы тебя всё время держать с отцом. Мы тебя пообещаем тому, кто точно тебя сбережëт.       — Никому, — сказала Дениз и выпрямилась, поправляя тунику. — Никто ныне живущий меня не спутает. Ни у одного мужчины не хватит духу мною владеть.       — Позволь, владеть тобой никто и не посмеет. Ты не рабыня, Дениз. Дениз посмотрела ему в глаза — как море с пустошью столкнулось. А пустошь всегда глуха и суха. Коркуту неведомо, что это значит — плыть. И что значит хозяйничать, направлять, щупать порывы северного ветра кончиками пальцев. Коркуту никогда не боялся заточения в одном и том же доме, в одной и той же его части. Коркут никогда не боялся своей невесты и никогда не вспоминал о своей матери. Дениз не могла убедить его в том, что её судьба совсем недавно была не завиднее рабской. Она была уверена, что рабство придумал тот же, кто первый заглянул в женскую половину дома.

***

      Порт на Острове Русалок был шумным, громким, звенящим. А сам остров — чудо света! Закрученный, как подкова, с высоким горным шпилем и огромным пещерным озером внутри скалы. До озера ни доплыть, ни доехать, можно лишь забраться по узкой тропе и спрыгнуть с крутого каменистого обрыва в самую глубь. Пьяницы и выпившие матросы так часто падали туда, что местные смастерили им длиннющую веревочную лестницу.       — Мы хотели плыть до колонии, — бурчал Коркут в плечо Дениз, когда они сходили с корабля.       — И не остановиться на Острове?       Он устало покачал головой — он до сих пор не совладал с собственной командой. Не тогда, когда все они вторили в унисон, и не тогда, когда Дениз стояла рядом.       — Бесчестно, братец, бесчестно!       — Мы хорошо подготовились. Нам нечего пополнять.       — На Острове останавливаются не для того. Здесь вообще почти ничем, кроме хмеля, не торгуют.       Крепкие матросы несли лодки, доверху забитые рыбой. Танцовщицы в ярких синих юбках, прорвавшиеся на порт, трясли жемчужными бусами и стучали в дойры, подзывая, приглашая пройти дальше. На Острове один-единственный город, да и в том почти ни единого домишки — всё трактиры, таверны, резиденции для славных коллекционеров и храмы.       Дениз придерживала пышные штаны, чтобы те не намокли, а у Коркута третий раз за пару минут слетела шляпа. Он уже и ругаться на неё устал.       — Тогда, дорогая сестрица, поинтересуюсь всё же, — заговорил Коркут, когда они вышли к первому кварталу города, хмельному кварталу. — Для чего мы здесь?       — Для того же, для чего и все остальные корабли. Просим покровительства.       Коркут бегло оглядел кирпичные здания вокруг себя, даже взглядом не зацепился.       — Корабли под нашим флагом не обязаны просить разрешения у вали. Это воды султаната и…       — У кого ты собрался спрашивать? — усмехнулась Дениз. — Я в храм пойду, братец, почести отдам, дары занесу. А наши помолятся на луну, говорят, сегодня она будет полной.       Остров Русалок взяли ещё два столетия назад, жители даже не противились. Радушно приняли солдат и с миром отправили домой. Ещё столетие за него шли ожесточённые бои с северными имперцами, но и те отступили.       Только Остров так и остался сам по себе, без наместника и главы. Посылали сюда знатные роды своих, хозяйничать и надзирать, да не прижился никто. Местные ни во что ставленных наместников не принимали, а когда султан снова солдат послал — потонули. Все до единого в буре сгинули. И принято теперь у моряков отдавать здесь почести владычице Юэ, искуплять то, что натворили предшественники.       — И что же мы здесь утром забыли?       — Зря люди, что ли, город строили? Найдëм, чем себя развлечь.       — Не знал, что даме благородных кровей нравится распивать и предаваться азарту.       — Я не пью здесь, — осекла его Дениз и повернулась, хмуро. — И команда моя не бесчинствует.       — Моя команда, — поправил Коркут. — Но, если пристало, наша.       — Твоя так твоя, братец! Одна маленькая помарка, — Дениз отвернулась и повела Коркута дальше, — я их знаю лучше. И ходила с ними дольше. Не брезгуй спрашивать, если понадоблюсь. Всех их наизусть выучила.       Они дошли до маленькой главной площади, перекрёстка, где все четыре квартала города соединялись воедино. Коркут за спиной недурно сдержал смешок.       — Не утруждай себя, сестрица. Уж лучше оправься, как следует, — он прищурился. — И помолись, за всех нас.       — А чем же ты займëшься?       Коркут огляделся по сторонам, его взгляд зацепился за узкую тёмную улочку, но Дениз резко спустила шляпу ему на глаза.       — Улица ракушек, — указала Дениз. — Благородному юноше не пристало бродить по таким местам.       Коркут кашлянул в кулак и с нарочитым равнодушием отвернулся. Дениз сощурилась. Она не следила, куда он направился после её ухода. Его длинный бордовый плащ на Острове не столь уникален, как на большой земле. Она везде видела красноватые мужские силуэты, и на улице ракушек, и в трактирах, в молельной. Дениз оставалось лишь надеяться, что её братец вернётся на корабль в добром здравии.       Она быстро обошла город и встала у узкой горной тропы с мелким верëвочным забором.

***

      Капельки воды с каменных столбов разбивались об озеро. Тусклый свет бил из мелкого прохода. А ведь сейчас — полдень. Самое жаркое солнце, самое ленивое настроение. Но у пещеры на Острове всегда своё настроение. Всегда особенное.       У Дениз насквозь промокли рубашка и кафтан, а толстый пояс ослаб так, едва не уплыл от неё. Ей помогли выбраться на небольшой скальный уступ, и холодный камень заставил мурашки пробежать по телу. Йоко пыталась обвить её, согреть, но получалось скверно.       — Ты… совсем не хочешь отставать, да? — как-то разомлëнно проговорила Дениз. Йоко обхватила её руками и уткнулась носом в изгиб шеи. Горячо дышала ей в кожу и мерно водила свисающим с уступа хвостом по водной глади. Дениз даже не думала сдвинуться — обязательно повалят на камень, а там уж совсем холодно.       — Дениз, — всё повторяла Йоко. — Дени-из.       — Прости меня.       — Дени-и-из.       — Я провинилась перед тобой. Прости меня.       Йоко затрепетала плавниками на ушах.       — Год ничего не значит для русалки, Дениз, — шипящие проговорила она и когтями провела по её животу. Сквозь кафтан и рубашку Дениз чувствовала, насколько они остов, представляла, как легко впиться ими, разорвать кого-то. — Год — это много для людей.       И Йоко права. Спустя столько лет Йоко ни капли не изменилась. Быть может, лишь слегка вытянулась, но больше того. Её кожа всё так же бледна и блестяща, как отражение луны в море. Её волосы, едва прикрывающие щеки, жидкие и тонкие, тëмные, как глубь океана. Йоко даже не росла. Как не растут ни русалки, на владычица Юэ.       — Скажи, ты хотела вернуться? — спросила Йоко.       И Дениз, разгорячившись от её слов и одновременно подгоняемая холодом, заговорила, заговорила так, что язык едва не заплетался:       — Я скучала, я так скучала!.. Мне нет дома нигде, кроме как здесь. В воде. В море. На твоей земле, Йоко, на твоём песке и в твоих водах. Не знаю, как позволила себе бросить вас! И тебя бросить! И команду! Я всем морю обязана, и жизнью ему обещана.       — Мне, — только и поправила Йоко, — обещана. Мне.       — И тебе, конечно, тебе, милая. Жаным, Йоко.       Дениз потянулась и дотронулась губами до её лба, мокрого, гладкого. Йоко засуетилась, хлопнула хвостом по воде и навалилась на неё. Любила обниматься, но вечно забывала, какая она, в сравнении с Дениз, тяжёлая и большая. Дениз вместе с ней завалилась на пол, а Йоко лишь довольно замычала, утробно, почти рычаще.       Дениз рассмеялась и задрожала. Хоть бы не схлопотала простуду или чего хуже. Вторую болезнь братец ей не простит.       — Ты не пришла. Год назад ты не пришла сюда, — заговорила Йоко и, крепче обхватив Дениз, перевернула её, уложила на себя. Такая длинная, такая большая. Лежать на ней — одно удовольствие. — Я думала, ты опоздала. Я заплывала в пещеру каждую Луну. Ты не возвращалась. Я стала караулить тебя в порту. Испугала какую-то девицу, она подарила мне бубен. Ты не появлялась.       Голос Йоко был ровным, спокойным, но Дениз чувствовала в нём сердечную грусть. Йоко тосковала по ней и не могла это скрыть. Она тосковала и сейчас, боялась, что Дениз уйдёт — снова. Уйдёт и не вернётся.       — Я обплыла гавань вместе с сëстрами, но мы не видели твой корабль. Мы обыскали всё морское дно и забирались на скалы, ища твой флаг. Мы нашли, на полную Луну, — Йоко со смешком выдохнула. — Я благодарила владычицу за помощь. Но тебя там не было. Я не чувствовала твоего запаха. Твою пещеру занял какой-то доходяга — я думала, он украл твой корабль.       Йоко припала губами к шее Дениз, едва покусывая. Недостаточно, чтобы было больно, недостаточно даже, чтобы пустить кровь, но достаточно, чтобы Йоко издавала довольное шипение.       — Это ты царапала дно?       — Мы, — отозвалась Йоко, но не чувствовала ни вины, ни укола совести. — Мы думали, что они повинны в твоём исчезновении. Сëстры не завели корабль на скалы лишь потому, что его назвали в мою честь. Я бы не позволила потонуть тому, что от тебя осталось.       — Капитан — мой брат. Он сохранил корабль, пока меня пытались вылечить на родине.       — Он украл твой корабль, когда ты была слаба.       Коркут бывал непонятливым и завистливым, но он брат. Братья всегда таковы. Дениз знала, что брат не дал бы ни её, ни её наследие в обиду.       — Но я вернулась, — улыбнулась Дениз. — И заберу своё место. Моя команда поддержит.       — Твоя команда любит тебя, но так, как они любят своих дочерей.       — Это замечательно, Йоко.       Йоко поджала губы и промолчала.       — Я знаю, как люди любят своих дочерей, — уточнила Дениз. — Я тоже дочь.       — И я знаю, как мужчины любят своих дочерей, — кивнула Йоко. — Я проследую за твоим кораблëм. Тебе не попадётся ни одного камня по пути, обещаю.       — Ты — моё благословение, жаным.

***

      Дениз встречалась с Йоко всякий раз, как заплывала на Остров. Они договорились встречаться там — там тихо, безлюдно и очень мокро. А Йоко любила, когда вокруг очень сыро и промозгло. Дениз привыкла к этому так давно, что у неё разрывалось сердце, когда она смотрела на полную луну в пустыне. Когда она смотрела на неё, будто видя, как владычица Юэ тянет к нему ладонь, но не может схватить. Дениз всë время — у фонтана, в саду, в дороге и у реки — слышала голос Йоко, оглядывалась, но не могла найти.       Сильно вечерело. Её команда перебралась в самые близкие к порту заведения, некоторые и вовсе уже спали, довольно похрапывал. А Коркута — нет. Дениз искала, спрашивала, указывала всем на его глупую длинную шляпу с пером. Никто не видел. Продавцы ободряли её, команда успокаивала. А танцовщицы, отдыхающие на песке у пирса, вдруг сказали: «Мужчины в этом городе прячутся только в ракушках».       Помолвленный, отданный своей невесте человек да на улице ракушек? В каком-то старом публичном доме? Весь этот день обольщался в компании чужачек?       Дениз ступала по улице и ловила на себе хитрые, липкие взгляды. Ракушки, жительницы домов, провожали её спокойно, мягко, с удивительной теплотой, которой от них не могли дождаться мужчины. Но их посетители смотрели на Дениз, как на лакомый кусок. Свободная женщина, чистая женщина, сильная женщина. Дениз не сомневалась, что они ненавидели её. Ещё меньше она сомневалась в том, что они делали её, ведь не существует никакого более сильного желания, чем осквернение.       Дениз зашла в дом, самый дорогой и новый по фасаду. Построили его не больше десятилетия назад, а потрали едва ли не столько же, сколько стоила половина города. Дениз знала владельца — Озан-бея. Тот ещё прохвост, но, в самом деле, человек деловитый, рассудительный. Он заметил её на входе и приветливо махнул рукой, отозвав своих девушек в сторону.       — Добро пожаловать, Дениз-ханым, ты снова в плаванье?       — Под старым парусом, если можно так сказать, — кивнула Дениз.       — Мы все давно скучали по тебе. Ты вдохновение для здешних поэтов.       — Для кабачных певцов?       — Прошу, ты даже слишком скромна, ханым. Не признаëшь своей славы?       Озан-бей улыбнулся, а Дениз продолжала разглядывать зал. Девушки, прикрывавшие грудь газовыми тёмными платками, ютились на коленях у моряков — у капитанов и квартирмейстеров, а вдобавок у богатых заморских купцов — по ним видно, у них длинные узкие глаза и совсем лысое лицо.       — Прощу прощения, Озан-бей, но я пришла не навестить. В другой раз свидимся. Я, признаться, ищу брата своего.       — Махрам?       — Брат, родная кровь. Его потеряли на корабле.       — Не думаю, что его видел.       Озан-бей хмыкнул и мотнул головой в сторону двери, в его комнату. Разговор без лишних глаз. У этого дома своё правило: хранить секреты приходящих. Пара взглядов вновь упало на Дениз, но стоило ей приблизиться к комнате Озан-бея, как все они от неё отвернулись.       — Как зовут твоего брата, ханым? — уточнил Озан-бей сразу, как вошёл в свои покои.       Хотя неверно было называть их таковыми. Маленькая кровать пристроилась в углу, а в середине стоял большой низкий столик, окружённый пëстрыми подушками. Озан-бей больше работал, нежели отдыхал.       — Коркут. Род свой он не называл. Я надеюсь.       — Ты лучшего мнения о своём брате, ханым.       — Если я права — не лучшего.       — Ты сестра, о которой каждый брат мог бы только мечтать, — всё равно продолжил он. — Если бы моя сестра была на твоём месте, она бы ворвалась со скандалом и опозорила своего брата перед людьми и всей семьёй.       — Он здесь, — догадалась Дениз и устало протëрла глаза.       — Я соболезную, что он не смог отплатить тебе лучшим отношением, ханым.       — Не думай обо мне. У него есть невеста, на суше. Он сам её выбрал, наша семья всегда её знала. Представляешь, каково ей?       Озан-бей нахмурился и пригласил Дениз сесть на подушки. Она села напротив него, удобно подогнув ноги, и он подвëл к её рукам миску с фруктами.       — Она будет опозорена рядом с таким мужем.       — Она будет предана! — возмутилась Дениз.       Она была о Коркуте лучшего мнения. Его невеста — мягкая, кроткая, добрая девушка, о которой родители могли только мечтать. Её семья не чаяла в ней души, семья Дениз не чаяла в ней души, а Коркут так отзывался о ней в письмах, что Дениз думала — любовь. До смерти, до следующей жизни, от начала и до конца. И вот какая она — его любовь?       — Ты расскажешь всë о нём?       — Я не смогу жить с грузом на душе от того, что скрыла.       — Возможно, ты испортишь ему жизнь, — хмыкнул Озан-бей.       — Он уже испортил, когда решил прийти к тебе, — Дениз отломила с грозди виноград и съела. — Ты знаешь, я всегда была строга с этим. К своей команде, к друзьям. Но я более не капитанша. Я не смогу сделать с Коркутом ничего, пусть даже и раскрою о нём всë.       — Ты честная женщина, ханым. И умный капитан. Ты разберëшься со всем, но я не могу отвести тебя к нему сейчас. Это не по правилам.       — Я дождусь его, — заявила Дениз. — Я дождусь, и ему не поздоровится.       Озан-бей посмотрел ей в глаза и радушно улыбнулся.       — Я всегда рад принять тебя здесь.       Дениз взяла кусок порезанного апельсина и разочарованно вздохнула. Никакие фрукты и никакое счастье не уняло бы бури в её груди. Ничего не могло приглушить её боль и обиду на Коркута. Он взял её корабль, не зная ничего о плавании, он учил её команду, едва понимая, что значит править, и он признавался невесте в вечной любви, не способный противостоять даже секундному соблазну. Хотя нет, это не соблазн. Дом Озан-бея спрятался глубже всех, дальше всех, но Коркут дошёл сюда, зная, что ищет, зная, что его ждёт. Он не поддался соблазну — он его создал.       Озан-бей поглядывал на Дениз жалобно, но мягко. Он соболезновал ей, по крайней мере, тому, что она чувствовала. Дениз хотела поблагодарить его. Он всё время их знакомства был к ней аккуратен, уважителен, и Дениз отвечала тем же. Он мог составить компанию, если то было нужно. Она могла по праву назвать его другом, хоть её семья этого бы и не дозволила. Море освободило её, но иногда она вспоминала, что до сих пор скована законами суши.       Дениз коротко улыбнулась Озан-бею, и тот, наклонившись через стол, взял её за руку. Потянул и прикоснулся к её лицу губами, липкими от апельсинового сока.       — Озан! — Дениз рявкнула и отпрянула от него, судорожно вскочив на ноги.       Он медленно поднялся вслед за ней, вытерев губы рукавом длинного кафтана. Дениз, хмурая и возмущённая, проводила его взглядом — он снова приблизился к ней, расслабленный, спокойный.       — Ханым, всё в порядке?       — Ну шути со мной, Озан, — Дениз собрала руки на груди.       — О, нет, ханым, я совсем не шучу.       Он снова схватил её за руку и впился в губы, выпуская наружу язык, больше напоминавший склизкого тёмного червяка. Дениз толкнула его, но Озан остался на месте. Его хватка крепчала.       На весь бордель раздался звонкий хлопок и крик. Дверь в покои Озана выломали с чудовищным хрустом. Изнутри.

***

      — Отпусти меня! — Дениз злилась, ругалась и проклинала всё, на чëм стоял свет, на чëм плыли корабли и на чëм летали, пока Коркут, грубо держа за ворот, волочил её к кораблю.       Как только в борделе стало неспокойно, её брат тут же спустился. Вместе с полураздетой девушкой, которую он бесстыдно держал за тонкую талию. Озан едва не во всю глотку орал на Дениз в тот момент, но даже подступиться не смел. Прибьëт, прихлопнет, как овода, как назойливую муху. Она сломала его дверь об него же, и сожалела лишь о том, что в тот момент хрустнул не его хребет.       Озан предал её! Они не повздорили, и он не ошибся. Он предал её, осквернил! Точно так же, как мужчины оскверняли ракушек на той улице, точно так же, как солдаты оскверняли мирных жительниц на захваченных территориях, точно так же, как Коркут осквернил невесту! У Озана не было чести; у них не было чести. Потому честь это то, что стоило заслужить, а все они жили с мыслью, что она дарована им по рождению оттого, что они не родились женщинами.       Коркут увëл её оттуда грубо, привëл на корабль и втолкнул в каюту. Дениз хотела выслушать, что он скажет, узнать, насколько он зол, что позволил кому-то сотворить такое с сестрой! Но вместо этого он лишь спросил:       — Что ты там делала?       — Искала тебя, — выплюнула Дениз.       — Наедине с владельцем? — почти прорычал Коркут и схватился за голову. — Ты что, думаешь, никто не понял, чем вы занимались?       Дениз растерялась, хотела что-то сказать, но Коркут её оборвал:       — Он сказал тебе что-то не то? Сказал, что женщинам не пристало управлять кораблями? Ты сказала ему, что ты больше не капитан?       — Он заставил… — Дениз запнулась, так ей было отвратительно вспоминать его хватку, его склизкие губы, его самодовольный, совершенно расслабленный голос. Он не злился, когда Дениз сопротивлялась и пыталась его оттолкнуть. Он разозлился, когда у неё получилось. — Он схватил и поцеловал меня…       — Не хочу это слышать, Дениз!       Его глаза наливались кровью, и Дениз не представляю, почему он злится. Почему предал невесту он, но виновата Дениз.       — Ты ничего не сказал ему! Ты вовсе меня не послушал! — возмутилась Дениз. — Ты бы позволил ему надругаться надо мной? Ты бы позволил ему совершить со мной то, что ты, как шлюха, творил с той женщиной наверху?       Коркут сжал челюсти. Потому что она попала. Попала в цель, нашла зерно и корень его несправедливой злобы.       — Море изгадило тебя, — процедил Коркут. — Ты бы даже не подумала зайти с ним в комнату, если бы не привыкла так делать.       — Он не мой любовник! Не мой муж! Не мой жених! Он человек, позволивший себе то, на что люди должны вымаливать разрешение перед отцами и матерями!       — Тогда зачем ты пошла? Чего ты ждала, Дениз? — Коркут быстро обернулся на двери. За ней слышался ропот и шаги. Матросы вернулись на палубу, как только увидели, как Дениз тащили на корабль. — Может, ты скрываешь не только это, но и ребёнка? Может, ты заболела, родив его?       Коркут снизил тон, услышав шум за дверью.       — Зуб акулий, Коркут! Ты в первый раз увидел меня с мужчиной, в момент, когда я разбила им дверь, и ты думаешь, что я позволила ему стать отцом ребёнка?       — Не от него, да от кого друга. От команды, от любого доходяги. Мне идти, спрашивать весь Остров, где и как ты пропадала в моё отсутствие?       — Ты веришь ему! Ты веришь им! Ты веришь всем, кроме собственной сестры!       Они смотрели друг на друга, как хищники, как дикие животные. Они не брат и сестра, признанные владычицами, они не кровь и не друзья. Брат, не верящий сестре, не лучше мужа, неверного жене. Коркут не брат и не муж. Дениз позаботится о том, что мужа из него не вышло.       — И что ты хочешь? Спустись всё тебе с рук? Снова?       — Я никогда не была ни в чем повинна.       — Ты стала капитаном. Ты разъезжала по морю, командуя своей командой, как султанша гаремом. И ты говоришь, что ни в чëм не повинна?       — Из нас двоих к султанше ближе всего ты. Боюсь представить, сколько женщин ты сумел повидать нагими до того, как смотрел в глаза своей невесте.       Коркут топнул ногой, сорвал съехавшую набекрень шляпу и приказал Дениз выйти.       На палубе столпилась вся команда, от юнг до боцмана. Они переговаривались, жужжали, как комары, но стоило Дениз выйти — смолкли. Уважают. Всё ещё уважают. А уважают ли? Дениз фыркнула и прошла к центральной мачте, оглядела, как команда медленно еë окольцевала. Они ждали ответов, они ждали её слова.       — Простите, люди добрые, — всковырнула Дениз. — Мой брат отбился от рук. Вы же знаете его невесту, прекрасную Гюлесен?       Команда затоптала, и Дениз тут же оборвала их:       — И за это вы меня простите, но больше о ней вы не сможете услышать ничего! Мой брат не сможет жениться на ней, при всём желании!       Пара людей охнули, остальные зашептались пуще прежнего. Дениз ждала. Ждала, когда окна выглянет из-за облаков, яркая, полная, белоснежная, как огромный сияющий жемчуг. Ждала, когда Коркут подумает выйти из каюты.       — Ведь, представляете, — Дениз улыбнулась, горячно и безрассудно, когда дверь каюты медленно начала открываться, — мой брат весь день напролëт развлекался со жрицей Момо, звездой этого города!       Матросы рассмеялись, и даже знававший виды квартирмейстер позволил себе прыснуть от смеха. Коркут, заслышав, почти подскочил к Дениз, но какое ей дело? Какое ей дело того, что он держал в руках плеть, которой наказывали нарушителей и преступников? Ему лучше стоило взять ружьё, глядишь, показал бы, как правильно стрелять с сырым порохом.       — Дениз! — прикрикнул Коркут, и все вдруг замолчали.       Дениз оглянулась — они и вправду затихли. Так интересно стало, неужели?       — Отплываем отсюда. А ты, — он указал на неë, — снимай рубашку.       Дениз смотрела на него, ни капли не страшась. Одни матросы начали поднимать якорь, другие расправлять паруса. Разбрелись по разным углам, а смотрели всë равно на палубу, на Коркута и Дениз, схлестнувшихся, как две волны в море.       Дениз стояла, не думая шевельнуться. Сначала Коркут говорил, что ей не пристало оставаться наедине с мужчинами, упрекал, что она позволяла себе безнравственную добрачную связь. Её братец никогда не ошибался так сильно. Впрочем, никогда и не был так близок к истине. Йоко — её жизнь и её свет. Йоко — та, которой Дениз уже давным-давно отдала всё: судьбу, страсть, тело и душу. Какой мужчина смог бы противостоять божественной чистой русалке?       — Снимай рубашку, Дениз.       — Ох, и за что же я получу, братец? За то, что пыталась спасти тебя от безбрачия? За то, что стояла за твою честь?       — Ты даже не смогла отстоять свою, — рявкнул Коркут. — Отец верно говорил. Нечего тебе в море делать.       — Ты в своей жизни ни единого узла не связал.       — Я солдат, Дениз. Это вы думаете, что в армии плетей не видывали, — холодно проговорил Коркут.       — Коркут, скажи на милость. Это наша команда или всё же моя? На чью сторону они встанут, если у них появится выбор?       Коркут сощурился, и Дениз уловила сомнение, с который он осмотрелся. Команда уже направила корабль прочь из порта, и Остров отдалялся с каждой секундой.       — Ты не хочешь, чтобы я задел одежду.       — Ты брат, бьющий свою сестру. Твоим словам нет веры, как и твоим поступкам.       Коркут замахнулся, и Дениз подставила плечо. Чтобы пробить её кафтан, нужно либо удар посильнее, либо плётка плетка поудобнее. Один из её концов слегка задел её щеку, но Дениз не подала виду. Жар от пореза волновал её куда меньше Коркута.       — Чего ты ждёшь, Дениз? Что я остановлюсь?       Дениз оглянулась на команду, а те стояли, как статуи. Замершие, безжизненные, не думавшие двинуться. Она попыталась махнуть им рукой, подозвать, но Коркут вновь замахнулся и попал ей точно в кисть. Костяшки исполосовали длинные царапины, и Дениз тихо зашипела.       Она попыталась отойти — Коркут за ней. Повернулась к команде — а те стоят.       — Вы ждёте чего-то? Моей команды? — Дениз повысила голос и уклонилась от удара Коркута. Он не так хорош, как думал сам. Но это не значит, что Дениз должна пропускать удар за ударом, ожидая подмоги.       — Госпожа, — боцман отозвался первым. — Это ваш брат.       — Именно!       — Но это между сестрой и братом. Мы… не можем судить, прав он или нет. Мы там не были.       Хотелось бы верить, что она ослышалась. Что шум моря перемещался с его голосом, и он вовсе не имел в виду то, что оставит Дениз так. Позволит Коркуту творить свои порядки. Позволит Коркуту кричать, издеваться, строить из себя настолько важного человека, что поверить сложно. Взгляд Дениз залегал по команде. По юнге, по коку, по всем-всем, чьи имена она только знала. Она помнила, помнила их всех!       Она помнила, как встречалась с женой боцмана, милой женщиной в возрасте, которая подарила ей очаровательный платок. Она помнила, как благословляла молодого матроса на брак со своей любимой, потому что его родители почивали луны и луны тому назад! Она помнила, как квартирмейстер привëл на корабль свою дочь, молодую Селин. Он смотрел на неё с упованием, с отеческой теплотой и заботой, обещал однажды взять её на борт, ведь «наша капитан — лучшая наставница для любой морячки».       Она помнила их всех по именам, но не смогла вымолвить ни единое. Она не хотела произносить их имена.       Они не боялись Коркута. Они лишь относились к Дениз, как относились бы к любой другой женщине. Дениз отчаянно верила, что это что-то да значит. Что это вело к почтению, уважению, пониманию.       Волны громко ударялись о корабль. Дениз пропустила ещё пару ударов, задумавшаяся, выпавшая из боя, и вдруг скинула с себя изорванный кафтан. Коркут на мгновенье встал, подумав, что она «образумилась», приняв его волю. Что Дениз, позорная дочь Дениз, не ставшая ни женой, ни матерью, одумалась.       На всю палубу раздался хруст, раздался скрип толстых досок, будто их драли когтистые кошки.       Дениз, не мешкая, схватила плеть за концы и вытянула её из рук Коркута. Слабак. Слабак! Слабак, который умел лишь завидовать, лгать и желать то, что ему не по праву! Дениз всегда задвигала мысли о нём в самый угол, но воспряла духом. Коркут никогда не желал ей добра. Коркут никогда не желал ей успеха. Коркут взял её корабль лишь для того, чтобы она не вернулась на него капитаншей. Коркут обвинял её в безнравственности лишь затем, что не мог оправдать свою. Коркут не хотел видеть её свободной, ведь для него она никогда не была человеком. Она была для него сестрой. Если ты не отец, брат или сын, то ты лишаешься права на то, чтобы называться человеком.       Коркуту не хватило времени возмутиться. Корабль зашатало, затрясло, он задрожал, как лист на ветру, и дерево скрипело всё ближе, и ближе. Матросы отпрянули от краёв, сбились в кучи ближе к мачтам и сжались в животном ужасе. Прямо по кораблю взбирались то, чего они не могли разглядеть. Те, кто когда-то Дениз дала клятву. Те, кто видел в Дениз равную. По-настоящему равную! Достойную!       Русалки взобрались на борт, скаля зубы и рыча. Их было несколько десятков, может и вся сотня! Не всем хватило место на борту — они ломали корпус, ломали карму, пробираясь в трюмы и рычали, всё время угрожающе громко рычали. Они закрыли глаза пеленой, такой белой, что, казалось, у них и вовсе не было глаз. Их чешуя светилась под лунным светом, а уши-плавники топорщились в разные стороны.       Коркут попытался схватить Дениз, и в этот же момент его ударили хвостом. Огромным длинным хвостом. Он отлетел и впечатался в стену каюты, издав болезненный натужный выдох. Дениз не чувствовала жалости. И не чувствовала боли от отметин плетью. Русалка, выбившая дух из её братца, подобралась к ней и аккуратно взяла за раненную руку, осмотрела. С беспокойством и осторожностью. Они столкнулись взглядами.       Дениз знала, что русалки не пройдут дальше. Знала, что её команда угрожал лишь лёгкий испуг и пара седых волосин. Она знала, что Йоко и её сестры спустятся в воду в тот же момент, как Дениз скажет им плыть дальше. Потому что видели в ней свою. Видели в ней человека, человека, достойного понимания, защиты и уважения в одно и то же время!       Дениз могла позволить им уплыть. Дениз посмотрела в глаза русалке, холодно, устало и беззлобно. И кивнула. Русалка вдруг возопила, издавая клич, и рычание русалок перемешалось с истошными людскими воплями.

***

      — Отдай его нам, Дениз, — скрежетала русалка. — Как остальных, как всех остальных!       — Отдай, отдай!       Дениз стояла за штурвалом и со всех сторон её облепили русалки. Знакомые и не совсем. Палуба — чистейшая. Она не бывала такой даже, когда Дениз приказывала отдраить её до блеска. Русалки спустили в воду всю её команду, некоторых попрятали в трюмы. Пробоины залатали, и корпус привели в порядок. «Йоко» шла по волнам, как едва остроенная.       Из людей — одна Дениз. И её братишка в придачу, запертый в трюме. Впрочем, он по своей воле оттуда и не выйдет.       — Я отвезу его семье. Позволю жить с пониманием того, что я сделала.       — Он ничего не поймёт, милая, — отозвалась старенькая крупная русалка. — Они ничего не понимают.       — Я знаю. Он никогда не поймёт, почему я это сделала. Но будет знать, что я легко сделаю это снова.       На неё вдруг напрыгнули сзади, и Дениз едва удержалась за штурвал.       — Йоко! — закричала она.       — Я обожаю тебя, человеческая дочь. Обожаю!       Йоко схватила её за живот и прикусила за шею. Русалки вокруг тихонько захихикали и придержали штурвал, когда Дениз, обессиленная, завалилась на спине вместе с Йоко. Та обвила её ноги хвостом и припала губами к шее, продолжая покусывать, но уже сильнее и болезненнее.       — Твоя команда не заслуживала тебя. Мужчины суши не заслуживают тебя.       — Они любили меня, — грустно вздохнула Дениз. — Как любят своих дочерей.       И теперь Дениз понимала, что она имела в виду. Отцы любили своих дочерей так же, как пастухи любили свой скот. Дочь — твоя кровь, но не равный тебе человек. Дочь не пойдёт по стопам, не станет великой или легендой. Дочь продолжит род другого мужчины, потому что ей не дадут создать свой. Равенство для мужчин — это честное и одинаковое обращение. А равенство для женщин — это дозволение жить, исполняя лишь две функции: матери и жены.       Дениз перевернулась и обняла Йоко в ответ. Припала к её холодной голой груди, украдкой поглядев на полную и ясную Луну. Юэ осветила её корабль. Юэ позволила ей остаться с Йоко. Юэ хотела её наградить, но каким даром? Русалками становились те, кто понимали истину своего положения, те, кто отдавали смерть морю, прося стать чем-то большим, чем женщина. Но Дениз отдала морю жизнь. И как Юэ ответит на её зов?       — Мы выбросим Коркута на суше и уплывëм. Я соберу новую команду. — и прежде, чем Йоко успела бы возмутиться, Дениз добавила: — Из женщин. Из жён и дочерей тех, кто не смог меня защитить. Я дам им выбор, которого их бы не удостоили на родной земле.       — Ты будешь служить своей стране? — хмыкнула Йоко.       — У меня более страны и рода. Есть ты, Йоко, и твоя семья.