Огни счастья

Япония – не то место, где зиму можно прочувствовать в полной мере. Не сказать, что это сильно волновало... Если очень захочется снега – можно и уехать в отпуск на условный горнолыжный курорт... Но пока что не хотелось. Чуя прячет нос в шарфе и пальто запахивает, взгляд поднимает, ежась. На улице противная промозглость, и он, если честно, не совсем представляет, кто в такое время выбирается из дома добровольно, но толпа вокруг явно намекает, что очень даже многие, да и он сам... Хотя, справедливости ради, с его стороны это было не совсем добровольно. Но этому яркому изумруду глаз сказать что-то против у него просто не хватило сил. Его ладонь согревает чужая, теплая, сжимающая крепко, словно это в порядке нормы. Эдогава всегда такой забавно-яркий, и почти ничто на свете его не волнует, ни холод, и ветер, в лицо бьющий, ни толпа – только яркие огни где-то там, впереди, людской гул восхищенный, запах выпечки из ларьков по краям дороги. — Ты уверен, что нам туда надо? Чуя негромкий, насколько то возможно в этой толпе, оттаскивает в сторону куда-то, ближе к стене какого-то здания, чтобы остановится можно было, не мешая никому, и ворот свитера Эдогавы поправляет, застегивает верхние пуговицы на пальто. Когда-нибудь он поймет, в какой момент у этого человека вся одежда сбивается так, словно он бегал в ней марафон внезапный... когда-нибудь. — Не романтик ты, Чуя. Совсем не романтик. Он смеется звонко-мягко, цепляется за ворот пальто Чуи и тянет к себе поближе, носом о нос трется и на губах короткий поцелуй запечатлевает. И без слов пальцы вновь сплетает, тянет вперед, туда, где свет такой яркий, где блеск огней завораживает, где люди такие... счастливые. По личному мнению Чуи – это и фестивалем не назвать. Кажется, что люди напрочь забыли о том, с чего вдруг правительство решило тратить столько электроэнергии лишь ради того чтобы украсить улицы на две недели. Хотя, винить их в этом возможно и нельзя... Но выбор не то что бы остается. И может быть даже он прячет короткую улыбку где-то под шарфом, глядя на растрепанную короткую шевелюру, скачущую так задорно перед глазами. Может быть этот энтузиазм слишком заразителен. А может быть просто в отношениях порой стоит поступаться своим нежеланием ради улыбки на лице возлюбленного – она того стоит. Японский говор мешается с русским, французским, английским, немецким – да кто только не приезжает ради того чтобы сфотографироваться в ярких цветных огнях. Людей вообще просто привести в восхищение, и Чуя видит это на примере Эдогавы. Тот пробирается сквозь толпу, снует из стороны в сторону, с интересом разглядывая выездные ларьки. Среди них было даже что-то с нормальной едой, но это не то что бы заинтересовало, зато вот сладости – очень даже. Чуя совсем не может сказать, что удивлен, пока достает карточку привычным жестом. — Куда тебе мороженое в такую погоду, — ласковым щелбаном по лбу и отрицательным покачиванием головы. — Пойдем лучше возьмем пончики. — А где здесь пончики? Я не видел еще. Пойдем! Но с тебя мороженое дома, как компенсация моего морального ущерба. Эдогава улыбается задорно, пробивается через толпу беспардонно, на своем пути расталкивая всех, и Чуе остается только вздохнуть, следуя за ним к противоположной стороне дороги, туда, где расположился ларек с пончиками. — Ты знаешь, что ты сейчас являешься ходячим подтверждением стереотипов? — Это каких еще? — Таких, согласно которым полицейские опасного преступника упустят ради пончиков. Эдогава набрал много – очень много, и девушка, стоящая за прилавком, явно была удивлена таким количествам, но Чуя лишь кивнул ей мягко. Чем бы дитя не тешилось, только бы не вешалось – тем более что разнообразие начинок и правда заставляло глаза разбегаться, а Эдогава прекрасно знал, что Чуя все равно оплатит все, что он захочет. — Между прочим я не полицейский. Я детектив. — Ну и какая разница? — Принципиальная! Я не такой. Чуя прикладывает карточку к терминалу и раньше, чем чужая ручонка потянется, перехватывает пакет с тремя коробками пончиков и еще два, выданных им отдельно, чтобы можно было съесть прямо сейчас – ну и потому что они уже не помещались, а новую коробку лишь для двух штук брать было глупо. Эдогава искренне возмущен – брови хмурит так по-детски забавно, едва ли не руки в бока упирает, когда Чуя как ни в чем не бывало отводит его в сторону, а после постукивает указательным пальцем по своей щеке, давая явный намек. Это подло, о да. Подло, но забавно, и Эдогава руки на груди складывает, дуясь чисто принципиально. Но перед его носом крутят пончиками и он глаза закатывает, словно одолжение делая в момент, когда тянется ближе чтобы поцеловать в щеку. Япония – не то место, где там и тут можно увидеть целующиеся пары. Не то что бы это было сильно приемлемо, но Чуя все равно коварно голову поворачивает, подставляя губы вместо щеки. А там уже и все равно совсем – на все все равно. Эдогава смеется ему в губы, затягивает поцелуй слегка, кусается ласково, отвлекает, а потом ловко свой пончик из рук чужих крадет, выглядя победителем – и неважно, что Чуя и без того отдать его собирался и не противился вовсе. — А говоришь, что не такой, — с ласковым поддразниванием, вновь за руку ловя и пальцы сплетая. Они не в Йокогаме, в Кобе, и здесь не так страшно случайно увиденными кем-то оказаться. — Все вы одинаковые, что полиция, что детективы. — И ничего подобного! Это был просто поцелуй. Поцеловать я тебя и просто так могу, между прочим. — Хорошо, я найду способ поставить тебя перед выбором потяжелее. Чуя смеется – его смех не так часто услышишь, как Эдогавы того же, и оттого моменты особо ценны, и сдержать ответную улыбку просто не выходит. На самом деле Эдогава думал, что Чуя волшебный. Совершенно точно волшебный, и он даже устал открывать в нем все новые и новые грани – такие завлекающие, невероятные, непривычные, но притягивающие. Может быть когда-нибудь он скажет об этом вслух. Нет, он определенно говорил об этом вслух и раньше, но каждый раз казалось, что выразить все словами просто невозможно. Огни приближаются с каждым шагом – они опутывают столбы фонарей и деревья, составляют невероятные скульптуры. Где-то поодаль – длинный-длинный сквозной туннель, куда и стекается основная толпа народу, в том числе и Эдогава Чую тянет. Никогда он не думал, что будет в некой мере заворожен ярким переливом фонариков самых обычных. Каждый шаг внутри тоннеля казался шагом в новом, совершенно неизведанном мире, все глубже и глубже. — Теперь ты понимаешь, зачем я тебя сюда привел? Голос над самым ухом заставляет вздрогнуть – Эдогава улыбается так светло, голову к плечу склонив. Ему ли не видеть, что Чуя увлечен, ему ли не следить за тем, чтобы тот не вписался никуда случайностью, ему ли не засматриваться на блики разноцветные, играющие на распущенных рыжих волосах, сейчас не прикрытых даже привычной шляпой. Ему ли не знать Чую – каждую эмоцию на его лице, ведь вглядывался он так долго, минутами, часами, днями, неделями, месяцами, пусть и казалось, что такому как он и присматриваться не надо. Чуя странное исключение, которое хочется только изучать бесконечно, и ведь каждый раз будет находиться что-то новое. — Дай-ка подумать... Стоило ли это пары десятков тысяч йен на дорогу, трех часов в поезде и порядочной пешей прогулки? — он задумывается словно, разве что пальцем по губам не постукивает, и улыбается лишь, глядя на готовящегося возмутиться Эдогаву. — Стоило. Твоя улыбка стоит и большего, поверь. Последнее произносится шепотом на ухо, и вот уже Чуя идет впереди, вновь сливаясь с толпой, но крепко держа теплую ладонь в своей, и может быть он совсем немного прячет такое глупое выражение лица. Неважно, что он один из членов состава исполнителей опасной преступной группировки, неважно, что на его руках немало крови, сейчас он чувствует себя наиглупейшим образом влюбившимся подростком, позвавшим объект своего обожания на свидание и теперь кошмарно смущенным фактом согласия. Эдогава, честно сказать, чувствует себя примерно так же. Неважно, что объект его обожания один из членов состава исполнителей опасной преступной группировки, неважно, что на его руках... ну и дальше по списку. Ведь для этого они и сбежали сюда – забыться как следует, скрыться от повседневной жизни и позволить себе просто быть собой, просто... чувствовать. Вот Эдогава чувствует очень много. Неприлично много. В таком состоянии их хватает ну совсем ненадолго. Может быть даже немного стыдно, настолько плохо сдерживать себя, но Чуя не думает об этом, когда целует Эдогаву, поймав его за талию и отойдя куда-то к самым стенам тоннеля. Его фонари почти слепят, играют ярким блеском на волосах, одежде, а Эдогава так трогательно держится за ворот его пальто, что хочется только забыться в этом моменте и остаться в нем примерно навсегда. Эдогава где-то слышал, что если пройти весь тоннель без остановки, то счастье, покоящееся на этих фонариках, заметит тебя, зацепится, вылетит следом и не отстанет уже никогда. Хоть одна остановка – и ты моментально исчезнешь из его поля зрения. Легенда явно глупая и странная, но... — Не знаю, сколько мы тут простояли, но мы совершенно точно уже упустили свое счастье. Глаза Чуи поблескивают – это что-то теплое, похожее на растопленный молочный шоколад, именно молочный, такой нежный и тянущийся тонкой струйкой с ложки. Другим может быть и не суждено, но Эдогава слишком явно видит в них чувства, много чувств – те, которые Чуя при себе держать обычно предпочитал, не показывать никому-никому совсем. А он исключение. — Ни за что не поверю, что ты веришь в эти глупости. «Мы не могли ничего упустить, потому что мое счастье сейчас стоит напротив меня»