Путешествие по памяти

Я всегда жил одним днем. Мне не знакомо понятие накопления денег, мысли „что будет потом?” — жизнь течет рекою. Очень короткой, грязной и некрасивой, но живой, самобытной речкой. За мои сожженые, больные крашеные рыжие волосы меня так и прозвали — Рыжий. А настоящее имя — Герберт. Герберт Курицкий. Впрочем, это имя забылось навсегда. Как и весь жизненный путь. А что было в прошлом году? Это главный вопрос, который многим не дает покоя. Все любят вспоминать былое и приговаривать: „Эх, а вот раньше!..” Но что было “раньше” — вспоминается с трудом. Город, лето, машина, красный цвет. Девчонка азиатской национальности с маллетом и одетая в вещи, которые больше ее самой. Друзья. Чай. Кухня. Музыка. А дальше что? Зиму совсем не помню, не помню и осени, весны. Скучными выдались, наверное. О более ранних летах и говорить нечего! Да и мало что изменится, если покопаться в памяти как следует. Конечно, жизнь выдалась яркой за мои восемнадцать быстрых лет, но описать ее можно точно так же, как и воспоминания о прошлом лете. Без крайностей, вне подробностей. В двух словах, одним абзацем. И сейчас крутит пленку памяти точно такое же лето. Снова друзья, подруги, сигареты и моя квартира. Кажется, ничего не упустил. А, нет, кое что отличает этот год от остальных: азиатка с маллетом пропала в январе. Нашла общение со мной деструктивным и ушла в закат. Ну и пожалуйста! Сделаю вид, что не дорожил. И только тут я помню зиму, весну и, может быть, запомню осень. Все дни так легко горят, что в голове начинают тлеть. Моя жизнь однотипна, но весела; скучна, но полна событий и тем интересна; абсурдна, но имела философский подтекст: стабильно раз в неделю собираемся с друзьями — Андреем и Аминой — выпить и обсудить, например, труды Ги Дебора. Почему нет? И так можно назвать еще целое множество антонимичных несостыковок. Кажется, вновь тревожат меня нетерпеливым пением звонка в дверь. Да, сегодня снова договорились покинуть четыре стены, дать отдохнуть квадратным метрам… Закурить… — Рыжий! — хлопает меня по плечу Амина, стоило мне открыть дверь, — Только встал, что ли? Глаза усталые. Если смотреть только на внешность, то мою приятельницу Амину определеннно можно назвать олицетворением позитива и добра: кудрявая шатенка в красной рубашке, желтой футболке с солнцем и рваных светлых джинсах, напичканная какими-то подвесками. Самый яркий человек в моей жизни. И она оказывается права: я в самом деле очень устал. — А что это у тебя… — подруга глядит на записную книжку в моей руке. — Да-а… ничего, — говорю развязно, — подожди здесь. Я уже был готов, осталось найти зеленую почтальонку, в которой помещался весь мир. Мимоходом глаза ловят отражение в зеркале. Эх, я уже не тот! Рыжие растрепанные волосы, мешки под глазами, будто не спал неделю, свитер в сине-белую полоску, джинсы… Мой вид весьма привычен — такой переченью слов меня опишет любой знакомый, если спросить о внешности, — но какой-то очень усталый вид. Словно вся жизнь состоит из страданий, а не из прогулок и веселья. Хотя, может, я перенасыщен всем этим „весельем”, не способным на года запомниться? А, вот и сумка. Можно идти.

***

Уже почти вечер, скоро мы увидим закат. Нежно-голубое небо почти поглотили розовые облака, похожие на вату. Мы с Аминой спокойно шагали по улицам, болтая о жизни. — Я вот… — начал я, — записывать все стал. Как дни проходят, о чем думаю… У тебя никогда не было такого ощущения, будто жизнь пролетела? Восемнадцать лет, а воспоминаний — ноль. — Со всеми бывает, — ответила Амина беззаботно, — когда прожигаешь жизнь и вливаешь ее в деструктивный образ, вспомнить и нечего. — Я не совсем об этом. — возразил зачем-то. — Не помню даже этой самой “деструктивной”. Вообще. Так не должно быть. Все слилось воедино. — Хм… Ну, ты можешь все вспомнить, если захочешь. — она улыбнулась. Мне всегда нравилась ее улыбка; такая нежная, добрая… — Все? — Все. И я оказался один. В комнате. Без всего. Нет ни людей, ни мыслей, Ничего. Посидеть наедине с собой хотя бы пять минут, как оказалось, трудно. Не проходит и тридцати секунд, как уже чувствуешь всем телом острую потребность чем-нибудь себя занять: походить по комнате, послушать музыку, прогуляться до магазина… и, может, слетать на Луну. Лишь бы не оставаться с собой наедине. Когда ты один, ты обнажен. Чужих слов, песен, отвлекающих от мыслей пейзажей городка и природы нет. НО ЕСТЬ ТЫ. И это страшно. Я никогда не оставался один — меня всегда окружали друзья, саморазрушение и искусство. Оказываясь с сознанием и памятью один на один, Я ВСЕ ВСПОМНИЛ. Вся жизнь пролетела перед глазами за секунды. Мне совсем немного лет. Детство. Лето, дача. У меня есть собака — Бим. Лучший пес на Земле. Весело, беззаботно, а потом начинается учеба, а вместе с ней — крайне странные девять лет жизни. Иду в школу. Мне там не нравится. Коллектив грубый, глупый, и общаться с этими детьми не было интересно. То ли дело параллель: там Сашка учится. А вот средняя школа. Как выяснилось, мизантропия забралась гллубоко в мое сердце, в каждый клапан. НЕУЖЕЛИ, Я СОВСЕМ СЕБЯ НЕ ЗНАЮ? У меня-среднеклассника всегда в кармане нож. Все это знали после того случая, когда лезвие чуть не проникло в чье-то тело. Это был одноклассник. Миша. Да, да, его звали Мишей. Определенно. Еще пару минут назад я о его существовании бы и не вспомнил, а он меня точно не забыл. Он решил, что ко мне можно относиться хуже, чем к остальным, и быстро поплатился. Ну, почти. Миша был первым, кто осмелился рассказать о моем “нападении” взрослым. Он был не первым, я заставлял испытывать к себе чувство уважения. Насильно был выше всех, лучше всех, умнее, важнее и главнее. Потому что в кармане власть лежала. Разумеется, кому-то вредить было стрално и наказуемо, а гнить в тюрьме не хочет никто. Целью была угроза, не более того. Далее: директор, рыдающая мать — не только моя, причем; мать Миши тоже, и неудивительно, — последствия. Заниматься мной всерьез никто не захотел, и после воспитательной беседы вопрос замяли. Мишке и его родителям это не понравилось, конечно, но зато оказалось очень выгодно мне. Я вспомнил весь мизантропический период жизни. Это с шестого по восьмой класс. Ни раньше, ни позже. Слишком рано, чтобы возненавидеть человечество! Перевелся в другую школу; в старой мешала репутация психопата. Успокоился, к счастью. Коллектив был хорошим, дружным. Я даже влюбился в какую-то девчонку… Впрочем, ненадолго. Мне захотелось разбить ей сердце, как бы отомстить непонятно кому за испорчерное позднее детство. И я разбил. Мне нравилось быть местным Печориным весь этот последний год. Не понимаю, почему. Вдоволь наигравшись за этот год новым коллективом, я ушел после девятого класса. Бросил колледж. Зачем мне образование механика? Я гуманитарий. Голова адски разболелась, словно доставать все ужасы отрочества приходилось болгаркой. Я скрючился, схватившись за голову. Ужасный ужасный человек! Страх, кем я был! В колледже, где проучился кое-как почти до совершеннолетия, были какие-то друзья, но крепко не общались. Они исчезли вместе с колледжем. И азиатка с маллетом, и другие однокурсники и однокурсники. И уже тогда стал Рыжим, после чего паспортное “Герберт” начало медленно стираться. Новых друзей (в том числе и Амину) я нашел на дне рождения однокурсника, с которым общался тогда. Его звали Андреем, и друзей у него было много — на любой вкус и цвет! Амина — милая художница, Миколка — молодой биолог, и много кто еще. Можно сказать, после этого праздника студенческая жизнь и ушла. И вот, теперь я Рыжий, которого знают все. Прошло пять минут, а я уже вывернул себя наизнанку. Тело то ли от ужасной закрытой позы, то ли от тяжести восстановленной памяти ужасно болело. Я терпеть не могу себя после всей этой жизни, присвоенной сегодня вновь. Еле встав со стула, я подошел к ящику в столе. Открыл. Здесь лежит папин револьвер. Странно, что он уже давно берет с собой на работу лишь запасной, и то не всегда. А этот… заряжен. Я знаю, что нужно делать. Мои руки дрожат. Боже, я безумец! Но не могу себя остановить. Револьвер — папа-мент, что же ты такой безответственный, что хранишь такое дома? — приближается к моему рту. Бессознательно, механично палец выпускает пулю. Она с грохотом заставляет попрощаться с жизнью, квартирой, друзьями, милой Аминой, — всем и всеми. И я падаю на пол. Отвратительное путешествие по памяти.