Немножко умирать

— Я изменился, да? Внешне? Стал страшный? — Не знаю. Может, сначала я и повелся на твою внешность. Но влюбился я во что-то другое. Ты для меня… всегда был… принц. Я вижу тебя не глазами. — А чем? — Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь. Саня прикрыл руками улыбку. — Он не забыл! Он не забыл! — Наизусть выучил. На обоих языках. Я вообще французский по «Маленькому принцу» изучал. У меня цель была — когда в этой книге не останется ничего непонятного, тогда буду считать, что выучил язык. Когда-то у него действительно была цель — любой ценой доказать Сане, что он, Алекс, его достоин.

***

Сначала увлечение Сашки французским языком воспринималось Алексом как очередная причуда. Алекс даже и не спрашивал об этом, сам с собой посмеивался, когда слышал из ноутбука древних французских певцов типа Сальваторе Адамо или Джо Дассена. Попадались и певицы — темпераментная Эдит Пиаф, очаровательная Мирей Матье, и особенно поразившая Алекса Мари Лафоре с огромными грустными глазами. Но потом все больше он стал замечать, что Саня заучивает специальные профессиональные архитектурные термины, и однажды проявил все же любопытство: — Ты, что ли, готовишься переводчиком стать? — Логика у тебя… Если бы я готовился стать переводчиком, я бы в ИнЯз поступил. — Тогда зачем тебе «обрешетка» по-французски? Я по-русски-то не очень понимаю, что это. Саня не ответил, и немного изучивший его реакции Алекс посчитал это подозрительным. — Сань, зачем ты на самом деле изучаешь французский? Скажи. — Это уже не актуально, забей. — Вот теперь точно не забью. Я думал, ты просто развлекаешься так. А у тебя есть причина, да? Бля… Когда же я изучу все твои секреты? Когда ты перестанешь видеть во мне чужого? Когда поймешь, что мы с тобой одно целое? — Лёш… Все не так. Ты не чужой. У меня действительно была причина. Но я… передумал. Ну… почти. — Расскажи! — потребовал Алекс. Невыносима была мысль, что Сашка таит что-то от него. — Нечего рассказывать. Я хотел поступать в École d'Architecture в Париже. Или в Страсбурге. Чтобы уехать отсюда. Такой был план. — А почему передумал? — Потому что появился ты, — вздохнул Саня. — От тебя почему-то уезжать не захотелось. — Ну Сань! Что за глупости? Почему мне не сказал? Мы же можем поехать вместе! — Уже не можем. Документы принимали до тридцать первого января. И перестань так кипеть, я бы все равно в этом году не поступил. Нужно курса два или три отучиться, чтобы приняли. Я просто хотел на пробу отправить документы, чтобы знать, чего ожидать. — Значит, попробуешь в следующем году. Не оглядывайся на меня, я найду способ быть с тобой. Для тебя же это важно, а для меня просто высшее образование. Я, может, никогда и работать по специальности не буду. Что мне нужно? Выучить французский? — Ты думаешь, это так просто? — А чего сложного? У меня память хорошая. Я английский со второго класса учил и ничего не понимал, а когда в десятом он мне понадобился, за полгода выучил. — Все-то у тебя просто, — проворчал Саня. — Сексуальную ориентацию махнул не глядя, какого-то левого парня притащил в свою квартиру жить, страну поменять — найду, видите ли, способ, язык иностранный выучить — нефиг делать. У тебя вообще проблемы бывают? — Ну есть одна, — засмеялся Алекс, обнимая «проблему». Учить язык он начал в тот же день, проклиная изо всех сил правила чтения и надстрочные знаки. Саня только посмеивался, поправляя привычное английское произношение на выносящее мозг французское. Кто же знал, что теперь, через десять лет именно этот язык ему и пригодится в жизни? Наверное, тот, кто знал также, что они с Саней потеряют друг друга на все эти десять лет. Потеряют, чтобы снова встретиться в Париже. Тогда же возникла тема «Маленького принца». Когда Алекс однажды поинтересовался у Сани, что он читает, тот молча показал ему обложку с желтоволосым мальчишкой на ней. — Я по-французски не понимаю, — сообщил Алекс. — А картинку ты разве не узнаешь? — удивился Саня. Потом полистал страницы и показал непонятную кляксу. — А эту? Алекс лишь отрицательно пожал плечами. — Мда… — Саня укоризненно покачал головой. — Тяжелое детство, коляска без тормозов, холодный горшок и деревянные игрушки, прибитые к полу? Ты что читал-то, когда маленьким был? — Меня еще с печки однажды уронили, — с гордостью вспомнил Алекс. — Правда, поймали. А читал… Ну приключения разные. Детективы. Фантастику иногда. Я вообще читать не люблю. — Ясно, — коротко ответил Саня и ушел к себе в комнату. И вот что ему ясно? Почему ушел? Про книгу так и не ответил. И куда собрался весь такой нарядный? Вернулся Саня через полчаса и торжественно вручил Алексу книжку с тем же желтоволосым мальчишкой и русским названием «Маленький принц». Они читали ее по вечерам, вернее, Саня читал Алексу вслух. Это оказалась просто бомба! Алекс так ржал, когда Принц из книжки выдавал что-нибудь такое родное Сашкино или наоборот, когда Саня, сам того не замечая, становился невыносимо похож на мальчика. А к концу плакал. Он так уже соединил в своем сознании Саню с вымышленным героем Сент-Экзюпери, что потеря казалась почти невыносимой. Сашка сцеловывал его слезы и шептал, улыбаясь: — Ну что ты? Он же не умер, он просто вернулся домой, к своей любимой Розе. Он ведь этого и хотел, верно? Но Алекс не понимал, почему возвращаться нужно было именно так — через смерть здесь, на Земле, ведь до этого Принц совершенно свободно порхал с планеты на планету и тело его не было таким критически тяжелым. И предчувствия летчика о том, что случится что-то страшное и непоправимое, не давали до конца принять версию о возвращении. Тогда-то впервые мерзким пауком шевельнулось внутри и предчувствие собственной беды. Мысль о том, что и он может по каким-то причинам потерять Саню, оказалась настолько ужасающей, что ребра словно сдавило стальным корсетом, и никак не получалось вдохнуть полной грудью. А когда ему это наконец удалось, долго не отпускал любимого из своих объятий, заласкивая до изнеможения. Сашка не мог понять, что на него нашло в тот вечер, из-за чего эти шальные непролитые слезы в глазах и почему объятий не разорвать. А может он и понял все, по его виду никогда нельзя было сказать точно. Потом им пришлось пережить еще одну смерть, и опять это было связано с французским. Алекс тогда ждал Саню весь вечер, а тот все не шел. И звонить было нельзя, Саня раздражался, когда его пытались контролировать. А когда он наконец появился и Алекс попытался на него наехать, эта идея мигом испарилась при одном взгляде на друга, и Алекс мигом засунул себе в задницу свои так и не высказанные претензии. — Ты дома… — выдохнул Саня с таким облегчением, что Алекс аж засомневался, что это предназначалось ему. — А где мне еще быть? А вот ты где шляешься, интересно? Твой французский закончился три часа назад! Саня по обыкновению не ответил. Да кто бы сомневался! Быстро сбросил ботинки, даже не задвинув их по линеечке под вешалку, шарф и шапку прямо мокрыми кинул на полку, куртку повесил на крючок, а не на плечики. Алекс встревожился было, но спросить ничего не успел, Саня шагнул к нему и вжался всем телом, пряча лицо в мягком ворсе свитера. — Лёш… — Что с тобой? — еще больше запаниковал Алекс. — Ты почему холодный такой? — Согрей меня… Сашка вскинул на него свои невозможные умоляющие глаза и потянулся к губам. И как бы Алекс ни был встревожен, как бы ни хотел понять, кто обидел его Саню, сопротивляться полыхающему в нем желанию он не мог никогда. Не смог и сейчас. И только потом, когда оба победили холод, — один снаружи, другой внутри — Алекс решился еще раз задать мучивший его вопрос: — Ну а теперь-то расскажешь, что произошло? И не говори, что ничего, тебя до сих пор трясет. — Я видел твою смерть, — поколебавшись ответил Саня. — Тебе было видение? — вскинул брови Алекс. — Нет. Это было на самом деле. Я пошел пешком после французского, потому что хотел зайти в книжный, и внезапно увидел впереди тебя. Ты куда-то очень спешил, почти бежал. Я сначала тебя окликнул, но ты не услышал, был в капюшоне. Мне стало интересно, что за дела у тебя такие, о которых ты мне даже не сказал, и я решил проследить за тобой. Я шел следом, почти бежал, а ты все ускорялся, как будто опаздывал куда-то. А когда стал переходить дорогу, и вовсе перешел на бег. И тут я услышал визг тормозов и одновременно гудок — просто дикий, оглушительный, думал — оглохну. А потом — удар. И ты полетел. Твое тело подбросило в воздухе, перевернуло, а потом потянуло вниз, и я взмолился всем… не знаю кому… чтобы ты никогда не приземлился, чтобы так и летел, хотя бы пока я не окажусь рядом и не поймаю тебя. Я успел все это, пока ты был в воздухе. Но ты все же упал, и газель, которая тебя сбила… Она еще и переехала тебя. Просто переехала через твое тело, как через кочку на дороге, понимаешь? — Даже не остановилась? — Я не знаю. С этого момента я смотрел только на тебя, я больше ничего не видел вокруг. Я даже скорую вызвать не догадался, представляешь? Хотя я и не знаю, как с телефона в скорую звонить. Ты знаешь? Алекс покачал головой, завороженный Сашкиным глубоким болезненным взглядом. Он уже примерно представлял, чем кончится рассказ, но пусть он выговорится, пусть исторгнет из себя боль и страх, а лучше пусть вообще забудет навсегда. Если бы мог, Алекс забрал бы себе эти воспоминания, Сашке и без того проблем в жизни хватает. — Что дальше? — прошептал он непослушными губами. — Я плохо помню. Ты лежал лицом вниз. Меня оттащили от тебя, какая-то женщина все повторяла, что нельзя трогать до приезда скорой, можно что-нибудь повредить. А мужчина ей что-то возражал про то, что крови нет. Почему-то ему казалось, что это очень важно. Потом я услышал сирены. Лет примерно через миллион. И эти синие люди тебя окружили, я перестал видеть. Зато услышал мерзкое слово — «труповозка». Когда тебя положили на носилки, кровь сразу нашлась — огромное темное пятно на асфальте. Я уставился на него, как под гипнозом, и чуть не пропустил, когда тебя накрыли и начали грузить в машину. Я тогда запаниковал, растолкал всех, откинул пленку. Первым делом я увидел торчащие из-под куртки провода с наушниками. А уже потом посмотрел на лицо. И увидел, что это не ты. Это был какой-то совершенно незнакомый парень, даже не похож на тебя, просто куртка такая же. — Ну Сань! В таких куртках полгорода ходит! Они в «Спортмастере» продаются. — Наверное. Это было просто наваждение. Но теперь я знаю, каково это… — Знаешь, что? Я, пожалуй, буду провожать тебя на твой французский. Чтобы всякая дрянь в голову не лезла. Ни на минуту тебя нельзя оставить! Хочешь? — Хочу кое-что другое. Можешь мне пообещать одну вещь? — Все, что угодно, ты же знаешь. Что я должен делать? Никогда не умирать? Я согласен. — Не надевай наушники на улице, ладно?

***

— А я ведь не сдержал тогда обещания, Сань. — Затыкался наушниками? — Ага. — Врал мне? — Нет, что ты! Никогда! Это было… после. Я назло тебе надевал наушники и врубал музыку на полную громкость. Мечтал, что однажды меня собьет машина и прекратит наконец мои мучения… Алексу так отчетливо вспомнился тот январь 2006 года, вьюга, снежные иголки в лицо, и глаз открыть невозможно. И в наушниках тоже «Tombe la neige», и так безнадежно «Tu ne viendras pas ce soir», и слезы — то ли от ветра, то ли от этой безысходности. И совершенно невыносимый контраст белых слез, кружащихся вокруг, и одетого в траур сердца. «Impassible manège». Саня укоризненно покачал головой. — А тебе, оказывается нельзя верить. — Ты же меня бросил. И я думал, что в таком случае мне незачем больше жить. Меня удерживала только надежда на то, что я когда-нибудь тебя найду и посмотрю в твои бесстыжие глаза. — Но ведь все так и произошло, — рассмеялся Саня. — Но я не бросал тебя, Лёш. — Неужели? Знакомым движением подбородок взлетает вверх. — Я не стану оправдываться. Кто бы сомневался. Нет, вслух Алекс этого не говорит. А Сашка продолжает очень серьезно. — Мы были так молоды. И со своей безрассудной любовью — очень уязвимы. Мы сильно зависели от других людей. Глупо было думать, что мы выстоим против них, даже вместе. Я ведь предупреждал тебя! Но ты сказал, что мы справимся, а я так хотел, чтобы это было правдой. Ты бы, конечно, справился. Но не я. И когда они узнали правду обо мне… Я ничего не смог сделать. Не смог защитить ни себя, ни тебя. Знаешь, сыну моего… ну неважно… ему недавно исполнилось восемнадцать. Я смотрю на него и думаю — он же еще совсем мальчишка! Неужели мы с тобой были такими же, когда познакомились? Восемнадцатилетние дети — не хозяева в этом мире. Они ничего не могут. У нас с тобой не было шансов. Даже у тебя. Алекс вдруг замечает, как дрожат Сашкины длинные пальцы, нервно ласкающие ножку бокала. Не так уж он спокоен, как хочет показать. Его больная тема. Неужели и до сих пор? Алекс даже сейчас ненавидит каждого, кто смел плохо думать об этом мальчишке, и без них измученного своей проблемой. И осознание того, что самые близкие люди смогли сделать ему еще больнее, ударило по нервам даже спустя столько лет. — А потом? — настойчиво выспрашивал Алекс. Ему почему-то было важно, чтобы Сашка искал его, добивался, пытался связаться. Так же, как и он сам когда-то, стучался во все двери. — Что потом? — Ты же мог найти меня потом, когда вернулся. Даже если уже и было поздно, ты мог хотя бы сказать мне все это! Чтобы я не перебирал в голове, за что со мной так поступили! Сашка улыбнулся растерянно и печально. — Лёш… Ты так ничего и не понял. Не было никакого «потом». Я не вернулся. — Но ты же приезжал в гости домой, к родным? — Нет. Я не приезжал. Потому что у меня больше не было ни дома, ни родных. Из забывших меня вообще можно составить город. А то и два. — Не приезжал никогда? Ты с тех пор не был в России? И не видел свою семью? И не… — Алекс задохнулся на полуфразе. В голове такое не просто не укладывалось, не просто не помещалось, оно туда вообще отказывалось заходить. Это неправда, этого не может быть, люди не могут так поступать друг с другом! Они могут предавать, насиловать, убивать, наконец, этому всему есть логичное объяснение, но вот ТАК… За что? Родного сына! Брата! Он, Алекс, тогда тоже подыхал от тоски, но он хотя бы был дома. У него была семья, друзья. Были те, кому не все равно. Он уронил голову на руки. — Бедный мой… Как же ты выжил? Он даже не заметил этого «мой». — А я и не выжил. Знаешь, есть такая поговорка у французов — «Partir, c’est mourir un peu». — Уезжать — это немножко умирать? — Да. Только не немножко. Я просто отпустил ту жизнь и начал другую. Не сразу, конечно. Сначала долго агонизировал. Потом умер. Потом воскрес. И понял, что даже если бы смог связаться с тобой и рассказать тебе все, просто измучил бы нас обоих. Все бы затянулось на месяцы, потом на годы. А нам было по девятнадцать. И секса бы хотелось. И я знаю, кто не выдержал бы первым. Бессилие. Это было то, что чувствовал сейчас Алекс. Он как будто заново проживал эти события десятилетней давности, его корежило и ломало внутри, но он отчетливо сейчас понимал, что помочь ничем не мог. В то время как его любимый выл и загибался в этом сраном Париже, он, Алекс, еще даже ничего не знал о том, что больше его не увидит. Он жил надеждой, что скоро начнется учебный год, и Сашка вернется. Вернется к нему. Он считал дни до первого сентября. Он был счастлив, наивен и глуп. — Прости меня, Сань… — Алекс изо всех сил пытался сдержать рвущиеся наружу слезы. — Прости… — Так и знал, что будешь винить себя во всем. Не надо, Лёш. Мы оба прекрасно знаем, кто виноват. Не облегчай их участь, не бери на себя их вину. Рано или поздно они бы все равно узнали. Уж тебе-то передо мной не за что извиняться. Те полгода, что мы прожили вместе, — лучшее время в моей жизни. Спасибо тебе за них. А теперь мне пора, прости… — Сань… — Алекс попытался его удержать хотя бы взглядом. — Но ты хоть счастлив? Саня улыбнулся. — Когда ты утешишься (в конце концов всегда утешаешься), ты будешь рад, что знал меня когда-то. Он всегда был виртуозом по классу игнорирования неудобных вопросов. — Я и так всегда был рад, что знал тебя когда-то, — прошептал Алекс ему вслед.