Эй, Человек!

Я куда-то иду. Постоянно иду. Прошло 8 часов, дней, недель, лет – не могу понять. Вокруг – бесконечные природные красоты, которые уже начинают надоедать. Вдали – деревья, кажется, хвойные. Тайга? А подо мною – трава, да и только. Здесь ничего нет, лишь мелькают растущие ромашки или васильки. Смотрю на небо и вижу Его. Я остался совсем один, и совсем Один здесь Он. Нас двое, беспорядочно бродим прозрачные¹. Был Страшный Суд, все вспомнили свои грехи и пошли извиняться. Один я только не пошел. Люди каялись, многие из них – передо мной. Я никого не простил и смысла в этом не видел; лицемерие, да и только. Они даже не верили, пока все не началось. Произошло все странно: раздался щелчок. Не где-то в пространстве, а в уме каждого человека, что был на Земле. Щелчок неумолимый, никак не желающий отпустить впечатление и загладить проблемы со здоровьем, которые вызвал. Этот звук был таким противным, таким шумным и громким, что некоторые вмиг сошли с ума – те, кто больше всех скрывал, − а некоторые – те, кому повезло больше, – ограничились стрессом и жуткой болью в голове. Однако я щелчка не услышал. Казалось, что люди окончательно обезумели: кто-то умолял каждого встречного о прощении, кто-то, отчаявшись, молил о смерти – либо своей, либо всего мира. Я смотрел на этих людей и понимал, насколько каждый из них жалок. Мне было противно даже пересекаться взглядами с ними. Весь свой короткий век был мизантропом и людей избегал; мне за это не стыдно. Суд показал, что я оказался прав, предпочтя обществу углубление в себя самого. *** Что-то заставило оглянуться. Стало понятно: точка Б достигнута, идти уже некуда. Смотрю на небо и вместо привычных туч и звуков грома вижу голубое полотно, на котором нет ни облачка. Васильки исчезли, ромашки – тоже. Цветов не осталось, здесь только трава. Вдали – деревья; они не так далеко, но идти к ним нет смысла. Хочется кричать, но я лишь вздохнул. Внезапно слышу голос. Человеческий, настоящий голос! За все время от Суда я не слышал даже своего. Кто здесь? — Эй, Человек! Я оборачиваюсь и судорожно мотаю головой в разные стороны, но никого не вижу. Наверное, таинственный голос звучит наверху? — А ты не так прост, Человек. Иди вперед. «Вперед? — думаю. — Дальше только обрыв. Что за призыв к самоубийству?» Но все равно делаю шаги. У самой пропасти хочется остановиться; дорога жизнь, даже если она так пуста. Смотрю вниз, в обрыв, и что-то вижу: кажется, там… дом? Невольно спускаюсь вниз. Ощущение и звуки ясно говорят мне, что кости сломались. Боли не чувствую. Несмотря на падение, случившееся, кажется, секунд пять назад, мои кости и внутренности снова в порядке, а я стою на пороге того самого дома. Никого. Только я и мои мысли. Однако ж ненадолго. Голос возвращается: — Вперед! Он указывает мне дорогу. Я слушаюсь его и иду; вижу здесь только простую комнату, где уже давно никто не живет. А еще – бумага и карандаши. Невольно захотелось взять их в руки; эх, а ведь когда-то я был художником!.. — Я думаю, это непостижимо нашему уму… Когда человек видит что-то красивое, ему очень часто хочется это повторить. Но получается по-другому, ведь лимит тех форм исчерпан, и человек использует исключительно свои, новые фигуры, для создания, может быть, чужого образа. Он так бесполезен, когда пытается это сделать! Если бы люди не тратили свое драгоценное время на копии, мир был бы красочнее, оригинальнее, более пышным. — Мне странно думать об этом. — Так или иначе, ты, Человек, ведешь со своим сознанием некий диалог, рассуждая на подобные темы. Даже сейчас; ты устал за годы скитаний и появился Я. Словно в театре одного актера, ты корчишься за двоих, не осознавая этого. Тебе кажется, что Я существую, что Я начинаю все эти темы, но мое Я – паразит твоего Я, Человек! — Не могу понять Тебя. — Очень жаль, что не можешь понять самого Себя. — Я Тебя выдумал? — Это верно. Я огляделся. Вспомнил, что в моей руке карандаш; он острый, как нож, скала, кусочек неприятного воспоминания и прочее. Он пригодится. В глаза бросилась бумага; что-то моя рука успела зарисовать… Трудно понять, что эти злые, агрессивные линии хотят донести до собственного автора. Силуэт высокой черной хтони с белыми глазами и выстраданные буквы: «Г О Л О С.» Олицетворение, облик. — Ты… Не даю договорить; рука резко поднимается вверх, угрожая длинными пальцами. Голос все равно оказался неправ: я уже одичал. Бумага рвется на мелкие, резкие кусочки с удивительной скоростью, а карандаш впивается мне в горло. Чьи-то черные, похожие на нарисованные, нечеловеческие руки пытаются меня остановить. Голос исчез, а мое тело продолжает жить. Бессмертие – наказание хуже казни! Сущность расплылась по полу, как чернильная клякса, и уже не могло ни говорить, ни взаимодействовать с миром, который оставили мне. Я убил Бога. Делать здесь нечего, и перепачканные Сущностью Голоса ноги сами покидают грязный дом. Я иду, я живой, − хотя и сомневаюсь в этом, − я один на Земле³. И больше никто не крикнет мне сверху странную фразу: „Эй, Человек!” _______________________ 1 – отсылка к песне «Насдвое» гр. «Курара» ² — отсылка к песне гр. «Гражданская оборона» − «Чужеродным элементом». ³ – недословная цитата песни «Инструкции по выживанию» - «Вина».