i'm not angry anymore

скомканное, вырванное из контекста, погребённое под каменными плитами — «прошлое должно оставаться в прошлом». фую усвоил это. зазубрил, как правила и формулы в школьные годы. проверил на опыте, который впивался предательским ножом в лопатки, подступал горечью к горлу и по сей день. прошлое не изменить и не вернуть: оно — улыбаясь нежно, сжимая в руках плюшевого медвежонка и пронзая кровавым взглядом — молило о забвении, но, вместе с этим, задевало струны души, царапало руки прикосновениями, разрывало грудь изнутри. прошлое — пряча улыбку и опуская взгляд, заламывало пальцы и шептало бесполезные, никому не нужные слова-извинения. когда-то яркие, светлые глаза — меркли от чувства вины. фую не слушал: всегда глядел на бывшего друга с бесконечной усталостью, потому что на другое не осталось сил. злость стала бессмысленной, возобновление тёплых отношений — тем более: зависть и высокомерие, любовь и восхищение, связь и эмоции — остались в прошлом. были погребены заживо, сожжены, как феникс. больше ничего не имело значения, однако на душе всё ещё оседало пепелище из принципов, теперь молчащее навзрыд. *** когда-то маэно хотелось убить. вложить в удар ножом всю боль, без слов передавая собственные чувства. вцепиться пальцами в нежное горло — чтобы тот наконец-то заткнулся. украсть всё живое, что осталось, выколоть печальные глаза, вырезать сердце — может, когда оно прекратит биться, набат в ушах, кричащий о натсу, о предательстве, о бесконечном одиночестве — тоже замолчит? «конечно, нет»: девичьи руки, обвившие шею на прощание, улыбка — наполненная искренним счастьем, без единого сожаления украшавшая мертвенно-бледные губы — ясно дали это понять. если сейчас у фую есть что-то, напоминающее о былом: растрёпанное и лохматое, неизменно в его собственной футболке не по размеру. по привычке опаздывающее на работу, но обязательно приходящее с банкой виноградной газировки в руках, при взгляде на которую у нормального человека начинают болеть зубы — то, когда он убьёт аки, не останется ничего. бессмысленные, но любимые сны о морских побережьях, окунаясь в которые ненадолго забываешь про реальность, образ любимых людей, соединённый в единое и неразделимое, память о мелочах из далёкого детства, что обжигает собственной нежностью — канут в лету. растворятся в вечности. растают на глазах, как мираж. непривычно тихое «привет», от которого маэно, даже не получая реакций в ответ, никогда не сможет отказаться, вороватые взгляды якобы «украдкой» — всё это тоже исчезнет навсегда? в один день фую, наступив на горло собственной гордости, признает: аки — его последняя причина жить, давно оставшаяся за пределами маленькой, нелепой мести. и терять её не хочется: но из-за этого теряешь себя. когда думаешь о подобном не под градусом, желание перерезать себе глотку растёт в геометрической прогрессии. на деле — ощущая тяжесть на душе, миришься с собственной участью, прикрываешь глаза и снова тянешься за бутылкой, стоящей на краю стола: старого, заросшего пылью и одиночеством — хозяину под стать — чтобы влить в себя остатки счастливых воспоминаний. *** — мы не будем прогуливать уроки. — ну фую-ю! — в прошлый раз влетело нам обоим, — не то, чтобы укоризненный взгляд канрая имел значение: младший ушироно был уверен, что это не больше, чем простая формальность: поведение, приемлемое в социуме, ожидаемое от политической фигуры отсутствие девиации. «оскар» за роль идеального отца, нежелание пятнать свою репутацию и смешливое, но такое обидное «не подавай плохой пример аки», от которого хотелось удариться о стену — уже по-настоящему, не театрально: «это я-то плохой пример?!» — впрочем, кому не всё равно? (о том, как маэно попытался вступиться за него: сначала — поджимая губы и опуская глаза куда-то в пол, после — выпаливая «виноват только я», по привычке возлагая на свои плечи ответственность за всё и всех — думать не хотелось). — я тебя как-нибудь отмажу, пойдём, — аки использовал секретное оружие, скривив щенячью мордочку. глаза заблестели от крокодильих слёз, из-за чего ушироно хотелось ударить себя по лбу ладонью: вроде они заканчивают среднюю школу, а его друг всё ещё ведёт себя, словно маленький ребёнок, — ай! впрочем, в желании кого-то треснуть фую себе не отказывает: удар приходится на тёмно-красную макушку. — почему бы тебе не прогулять с кем-нибудь другим? — внезапно аки дёргается, но, очевидно, не от физической боли. он выглядит по-настоящему обиженно, из-за чего ушироно осознаёт: он сказал что-то не то. — не хочу, — скрещивая руки на груди, маэно смотрит прямо на него, из-за чего к горлу подступает ком. пронзительно, выжидающе. немного — с укором, будто его собеседник — абсолютный идиот, — а с тобой — хочу. даже очень! — звучит странно, — по губам растекается нервная усмешка, которая, на самом деле, радует аки. пусть понервничает: когда фую напряжён, его легче подстегнуть на какие-то выходки. плюс — это станет для него небольшой, моральной компенсацией. — эй, ты мой лучший друг, вообще-то! — маэно улыбается в ответ, неожиданно впиваясь в чужую ладонь собственной: «обиду» снимает как рукой, плечи расправляются, а во взгляде загораются насмешливые, привычные огоньки. ушироно опускает глаза, которые округляются, будто тот увидел призрака, что немного удивляет: не первый день общаются, всё-таки, — естественно, я хочу проводить с тобой больше времени… — на секунду аки замолкает, на секунду поджимая губы: стоит ли продолжать? фую, возвращая самообладание, теперь смотрит озадаченно, чуть надменно, но с неподдельным интересом. а ещё у него глаза красивые — кроваво красного, такого интересного цвета. и он сам — очень красивый. в свете закатного солнца, с тонкими, сведёнными к переносице бровями, аккуратными, почти нежными чертами лица, смотрящий только на него… думая о таком, маэно молится, чтобы щёки не загорелись под стать волосам: это не самые подходящие к ситуации мысли. их бы вырвать из собственного сознания с корнем, да не выходит — застряли между рёбер годами ранее, дорвавшись до самого сердца. молчать дальше — невыносимо, поэтому он произносит, — я хочу сходить куда-нибудь именно с тобой. оставаться рядом, создавать как можно больше воспоминаний, всё такое… ты, типа, важнее остальных, знаешь? — звучит так, словно ты мне в любви признаёшься, — безбожно краснеет здесь только ушироно, и аки искренне рад, что сумел сохранить остатки самообладания: ради такого зрелища, о котором он, скорее всего, пожалеет в будущем, ничего не жалко. «ты прав, признаюсь» крутится на языке, режет сердце, но так и остаётся неозвученным: всё же, их дружбой он дорожит больше, чем собственными эгоистичными чувствами. — да не, просто в караоке зову. *** могло ли всё сложиться по-другому? фую нервно усмехается, понимая, насколько глупым ребёнком он был: чувства аки — кристально чистые, прозрачные, словно вода, и игнорировать их мог только непостижимый идиот. который вырос в непостижимо глупого взрослого. это звание давно сдавливает его шею, лежит грузом сожалений на плечах: он глупый. с якорем пережитка прошлого у сердца, балансирующий меж собственным желанием и последней волей натсу, как на лезвии ножа, в итоге — неспособный принимать вообще никакие решения. как бы маэно не пытался, нацепив терновый венец на голову, уличить себя во всех грехах человечества, ушироно уверен — виноват только он. пыльный, старый дом, бутылки с дешёвым алкоголем, нелюбимая работа и 3 разрушенные жизни — следствие его беспечности. глупый, глупый идиот. вероятно, маленький аки, прознав о таких мыслях, отвесил бы ему подзатыльник: «не наговаривай на себя!» нынешний — боится даже посмотреть в глаза: фую не может винить его за это. *** — нам нужно поговорить. аки зацепился за чужой рукав, как утопающий за соломинку: рука незаметно дрогнула, голос — сорвался в конце фразы, но взгляд пронзал миллионами иголок, от чего по затылку пробежали мурашки. — о чём? — ты меня избегаешь, — прежде чем ушироно успел что-то возразить, к его губам приложили палец, заставляя замолчать, — ты проигнорировал меня вчера, после третьего урока, буквально развернулся и пошёл в противоположную сторону на лестничной площадке, перестал приходить в гости по выходным, как делал всегда, а ещё… — ладно, я понял, — фую дёрнулся, намекая маэно, что стоит убрать руку. не то, чтобы в сказанном не было доли правды: пересекаться действительно не хотелось. — я сделал что-то не так? однако аки — последний, кто виноват в этом. вымещать обиду и разочарование в собственном «я», разрушая дружбу, неправильно и жестоко, поэтому лучшее решение для ситуации — обособиться. отдалиться от близких людей, справиться с комплексом неполноценности и завистью в одиночку. но, чёрт возьми, почему маэно такой внимательный? «лучший друг», как же. это даже злит: он обращает внимание на мелочи, которые неважны для большинства, запоминает детали вплоть до времени и места, а ещё смотрит пронзительно, грозясь залезть под кожу, в самое сердце. и проницательно — читая его личность, видит каждый изъян, словно на ладони. — нет, ты как раз делаешь всё и всегда так, — ушироно отводит взгляд, скрещивая руки на груди: слова вырываются сами собой, звуча грубее, чем ожидалось, — каков молодец. иди, похвастайся кому-то — уверен, они будут в восторге. — фую… — что «фую»? «фую», который не понимает ни слова из книжек, которые читал маэно в раннем детстве, прожигающий свои лучшие годы впустую, горбясь над грудой учебников, в то время, когда «кое-кто» просто талантлив от природы. «фую», переполненный горечью и завистью вперемешку с желанием оставаться рядом всегда — не иначе. — ты последний дурак, знаешь? знает и потому избегает: цепляется за крупицы своей самооценки, пытаясь склеить её по кусочкам, но каждый раз спотыкается. снаружи — холодный и надменный, внутри — разбитый и готовый в любой момент высечь у себя на шее клеймом, посвятить сотни мемуаров, прокричать в микрофон на выпускной, торжественной речи: «я никогда не сравнюсь с ним». — издеваешься, маэно? — голос срывается в конце и звучит жалко. — нет, это ты издеваешься, ушироно! — вспыхивая как спичка, аки неожиданно хватается за ворот чужой рубашки и тянет к себе: так, чтобы поравняться, смотреть не снизу вверх, а прямо в глаза. его взгляд сочится усталостью, не меньшими обидой и злобой, что терзали фую всё это время, — то есть, я тут мучаюсь, голову ломаю, что же сделал не так, а ты… ты!.. у меня, блять, нет слов. — не выражайся в школе, — совсем не то, что хочется сказать, но единственное, что приходит на ум. — не делай вид, что тебя это ебёт! — и что ты хочешь от меня услышать? — то, что я скажу тебе сейчас, придурок. повторять не буду, поэтому слушай внимательно, понял? — голос маэно становится значительно тише, когда он, ожидая, что его оттолкнут, выставят на смех, мысленно — «они ведь в школе, ругаться нельзя» — обматерят, прижимается лбом к чужой груди. пользуясь эффектом неожиданности и чужим замешательством, аки негромко, будто озвучивая какую-то тайну, произносит, — ты самый умный, упорный и интересный человек, которого я знаю. возможно, у меня что-то получается лучше, некоторые вещи мне даются легче, но, блин, всё меркнет на фоне твоей ответственности! я ничем особо, кроме медицины не увлекаюсь, постоянно сбегаю с уроков и в кружках не состою, а тебя все любят. просто ты, баран слепой, дальше своего носа не видишь. кому здесь и хвастаться, так это тебе. ты у меня самый умный, разносторонний и лучший. советую тебе это запомнить. — у «тебя»? — ну типа, — маэно стискивает чужое тело в объятиях, но очень быстро отстраняется, — раз ты не ненавидишь меня за какой-то неизвестный проступок, больше не игноришь и, надеюсь, хочешь продолжать общение, то у «меня». хочешь ведь? — хм. — фую, ну не порть ты момент… — какой же ты невыносимый в последнее время! ладно, хочу, — поверить в сказанное сложно, однако потерять аки: когда он цепляется за тебя, приглашает прогуливать уроки, а после — говорит такие слова, кажется, делая это не из жалости — настоящая глупость, которой не будет оправдания и объяснения. ни в учебниках по японскому языку или мудрёных, биологических книжках, ни в таблице менделеева или стеклянных, наполненных химикатами мензурках. — то-то же, — на чужих, слегка раскрасневшихся щеках, при улыбке появляются ямочки: фую, на самом деле, предпочёл бы этого не замечать, — а поблагодарить меня за такую классную и эмоциональную речь? я тебе практически в чувствах признался — в который раз. может, купишь мне газировку? виноградную хочу. — я подумаю. но сдержать ответную улыбку не получается. *** — блять, нужно меньше думать, — пустую комнату разрезает смех. он отчаянно бьётся о стёкла бутылок, о кафель ванной и кухонный, покрытый пылью стол. выбить мысли из головы. наверно, он перепил, раз вспоминает такие глупости. расколоть череп надвое, оставляя проблемы в прошлом. я — проблема. фую хватается за грязные, слипшиеся волосы, с силой оттягивая: боль отрезвляет. с холодной головой он тянется за ножом и, руководствуясь исключительно рациональным порывом, делает надрез на предплечье. боль оживляет — итог, вытекающий из рассуждения. по комнате расползается стойкий, железный запах, въедаясь в стены, окна и сознание. багровые капли стекают вниз, обрамляя запястье, когда ушироно провожает их пустым взглядом: красный, как волосы маэно, цвет, видимо, давно вошёл в привычку. юноша с трепетом и нежностью, предназначенной другому, не тому человеку, проходится по коже, собирая капли, а после — слизывает их, повинуясь странному порыву. так вот, как оно ощущалось? к горлу подступает рвота — мерзость. исключительное, с уклоном в расчёт решение — опять пустить лезвие в ход, наблюдая, как по коже расползается гротескный, уродливый шрам. фую вновь заходится смехом, чувствуя, как глаза начинают слезиться: кровь дурманит разум и, руководствуясь логикой, он вдавливает нож глубже в открытую рану. нужно резать вдоль.

***

— ты слишком беспечно ко всему относишься. глядя на миску с чипсами, две банки виноградной газировки и аниме — новый сезон, последний диск с пиратской версией которого удалось урвать аки — на экране в гостиной, ушироно признаёт, что немного лукавит — его собственная ответственность закончилась неделей ранее, когда он поддался на чужие уговоры, впервые прогуляв занятия. один раз — случайность, два — совпадение, а на третий ты тянешься за сладкой, шипящей гадостью, от которой сводит зубы, делаешь глоток и поудобнее усаживаешься перед экраном. всё-таки учёба подождёт. — наоборот, это просто ты душный. а теперь включай! слезливое, романтичное кино вместо привычной заставки — это не совсем то, что ожидал фую, когда кликнул на кнопку пульта. скептично приподняв бровь, он перевёл взгляд на маэно, лицо которого тоже исказилось в непонимании: он смотрел на экран так, словно увидел настоящее приведение. — эм, — неловко улыбнувшись, аки посмотрел на собеседника в ответ, — кажется, я перепутал плёнку. — «титаник» очень похож на новый сезон «super sentai show», прям не отличишь. — удержать язык за зубами не получается. в принципе, фую без разницы, что смотреть, однако лицезреть чужое недовольство, смешанное с возмущением — святое, всегда забавное дело. — блять, я потратил половину сбережений на… это?! сто процентов эти козлы из магазина что-то намудрили. — ага, — тихо вздохнув, ушироно положил руку на плечо расстроенному другу, который едва заметно вздрогнул от неожиданности, — заткнись и давай уже смотреть, а? деньги на диск с рейнджерами выбьем у канрая, он всё равно тебе не откажет. — ха-ха, не знал, что ты такой романтик. а продавцы всё ещё гады, к слову. — с твоими комментариями даже мелодрамы в комедии превращаются. — и как я должен это воспринимать? — аки смешливо фыркает, чуть вскидывая подбородок, но вновь щёлкает по кнопке «паузы». через пару десятков минут после начала, фую жалеет, что предложил это: кино ощущается скучным, чересчур эмоциональным и затянутым, а маэно, к большому шоку, молчит, не сводя глаз с экрана. — тебе реально это нравится? — подпирая щёку ладонью, спрашивает ушироно, окончательно смещая фокус с фильма на лучшего друга. растрёпанные волосы, повылезавшие в преддверии лета веснушки и одна-единственная родинка около них — интересуют больше. — сам в шоке. может, их пересчитать? все звуки стираются, превращаясь в ненавязчивый белый шум. фую, забивая на все нормы приличия, в открытую пялится на чужое лицо: одна, две, три — если бы уроки математики проходили так, с родинками-веснушками вместо логарифмов, то, возможно, его баллы стали в несколько раз выше. впрочем, сейчас это не имеет значения: несколько прогулов, вредная еда, от которой у нормальных людей крутит животы, перепутанные диски — всё теряется где-то на фоне. пять, шесть, семь — ушироно надеется, что не выглядит странно. — вообще-то выглядишь, фую. он что, серьёзно сказал это вслух? какое нелепое клише. поднимая глаза, юноша сталкивается с любопытным, искрящимся от озорства взглядом. аки выглядит так, будто хочет сказать что-то шутливое, но глупое и смущающее. — любуешься, да? что же, не могу судить! — маэно криво — потому что так и не научился — подмигивает и улыбается во все тридцать два. ушироно нисколько не удивлён, и лишь закатывает глаза, отворачиваясь, — ну-ну! смотри на меня. — я на экран смотрел. — верю. лицо с субтитрами, «ты мой любимый фильм», всё такое? — отстань. — не подскажешь, о чём шла речь в фильме последние пять минут? — ну… — фую с раздражением принимает своё поражение: его поймали с поличным и теперь нужно как-то выкручиваться, — они все умерли? — торопишь события. они куда-то залезли под драматичную музыку, поболтали о суициде и, когда главная героиня передумала прыгать в океан, поцеловались. давай так же? — что..? ты шутишь, да? вообще не смешно. — я и не смеюсь. убери нож, пожалуйста… воспоминание кажется неправильным, искажённым, как разбитое зеркало — аки такого никогда не говорил. — …я всё-таки люблю тебя. прошу, перестань издеваться над собой. бред. аки никогда не признавался ему в чувствах открыто: прятался за масками, увиливал и шутил — делал всё, никогда чтобы не произнести три заветных слова. удержать их за зубами. скривить душой. в чём-то — соврать: конечно же, во благо — он не умеет иначе. глупые, беспорядочные мысли опять туманили голову, которая раскалывалась от боли и кровавого смрада. свет луны не проникал в комнату через зашторенные, намертво захлопнутые окна, из-за чего по стенам расползались уродливые, словно отблески прошлого, тени. они бились о дверь в попытках вырвать ручку, звенели набатом телефонной трели в ушах, откликались фантасмагорическим, таким невозможным «я тебя люблю, умоляю, прости» в грудной клетке. всё происходящее — нереально. «когда больно тебе — больно и мне». паутина лжи, куда ввязался ушироно без возможности выбраться. «пожалуйста, поверь мне в последний раз». его жизнь, лишённая и натсу, и маэно — бессмысленная, фатальная ошибка, исправить которую можно только одним способом. «не уходи хотя бы ты». он чувствует себя почти виноватым, когда, приподнимаясь на ватных ногах, идёт к телефону и, включая автоответчик, произносит: «я больше не злюсь, аки. я тебя—». окровавленное, холодное лезвие выпадает из рук, обрывая конец предложения.