Разговор

—Мои глаза цветом как летнее небо после дождя, —расплываясь в глупой, влюблённой улыбке шептал первый человек в строгом костюме.—Эти глаза... Они такие родные. К ним хочется возвращаться после тяжёлого дня, они такие красивые.. И многогранные. Где-то рядом хохотнул человек в спортивном костюме. —Голубые? Бредятина. Голубые глаза для меня не стоят ни гроша, но карие.. Как кофе, как прожорливая бездна из которой живым не вернёшься. Сверкающая бездна, манящая пустота двух огромных чёрных Агат, по какой-то глупой случайности заточенных в глазницы. Когда я вижу их, моё сердце, кажется перестаёт отбивать привычный ритм.. Они в моих мыслях круглосуточно. каждую минуту, каждый час своей жизни я хотел бы посвятить Карим глазам. Они такие задорные и весёлые.. Они сияют на солнце такими яркими красками, какие не видел в своей жизни ни один художник. Эти глаза.. Они.. Я не знаю что и сказать, но они явно лучше голубых. —Человек в спортивном костюме затянулся в последний раз тлеющей сигаретой и бросил её в молочную пустоту города. С крыши все эти человейники, маленькие людишки в своих строгих костюмах, дамочки в безвкусных нарядах и дети в какой-то непонятной сумбурщине казались не более чем иллюзией. Фоном. Единственное что имеет смысл—глаза. Человек в строгом костюме нахмурился. —Не знал, что для вас, гопоты, доступны такие слова, —явно оскорблённый тем что его глаза назвали бредятиной, он уставился вниз. С не меньшим жаром ответил ему человек в спортивном костюме: —А я не знал, что для вас, офисного планктона, вообще доступны человеческие чувства,—шепеляво пародировал он человека в строгом костюме, произнося свою речь намеренно придурковато. Что-то вспыхнуло при этом в воздухе.. Что-то обыденное в наших жизнях, но абсолютно недопустимое здесь. Как безбожник в храме, как мертвец среди толпы, как навоз среди драгоценных камней. Человека в дешёвой одёжке вдруг затошнило от этого. Он сидел между этими двумя людьми. (Такие разные, но преследуют одну цель.) Этого чувства ему хватало дома. —Заткните ебальники, —вдруг зло, громко выбросил из себя человек в дешёвой одёжке и они действительно заткнулись. —Заткнитесь.. Мои глаза, они серые. Серые, как пожеванная бумага, как пасмурное небо, как ненавистная школьная форма, как дерьмо, как неотесанные острые камни.. Я так их ненавижу, и я ненавижу себя, потому что я должен их любить.. Я хочу их любить, но я не могу их любить.. —едкий дым смешался с солёным запахом слез. —А когда-то я их любил.. И мне хватило глупости.. Хватило глупости, —всхлип. Человека в дешёвой одёжке сложило пополам как от удара ногой в живот, а его тело тряслось будто в конвульсиях. Он уже не контролировал в своём теле ничего:ни сердце, ни руки, ни мозг. Непокорные ладони раздавили окурок,сами того не желая, но они это сделали. И крошки бумажной смерти полетели туда же, в молочную бездну, куда мгновениями назад улетела сигарета человека в спортивном костюме. —Я не могу, я не хочу к серому дерьму.. Но я должен, у нас ребёнок, у нас дочь, такая же серая, такая же серая.. —захлебываясь уже верещал он, не обращая внимания на соседей. И когда человек в дешевом костюме поднял голову, остальные увидели, какое же у него злое и уродливое лицо. Оно было измученным, старым.. Мёртвым. Серым. Человек в дешёвой одёжке резко подскочил с уже нагретого собою края крыши, едва не упав с него с психу. Надел ветровку. Послышались полные ярости шаги куда-то далеко, в сторону, которые постепенно стихали. Никто не посмотрел ему в след. Более того:через пять минут о нём все уже забыли. (Но где-то внутри остались серые глаза и крошки от окурка.) Все смотрели вперёд, на закат. Солнце догорало на небосводе, доставляя этим огромнейшую боль голубому существу.. А как иначе объяснить красные и розовые пятна, небрежно разбрызганные по природному холсту подобно каплям крови? Как иначе объяснить лилово-желтые синяки, тонущие и меркнущие в этих каплях? Но солнцу пора садится. Скоро оно сменится луной, и небо станет черным-черным, словно бархатное покрывало. И всё же, красивое зрелище. Справа от человека в спортивном костюме сидел в позе лотоса человек в сумбурном наборе тряпья. Человек в строгом костюме сразу подметил, что тот отличался и в общем-то очень сильно внешне напоминал попугая. Человек в сумбурном наборе тряпья единственный не курил, а просто крутил колёсико своей зажигалки и рассматривал огонь. —Мои глаза зелёные, как мутные городские реки.. Как изумруды, сверкающие диким непокорным пламенем. Перед их взором ощущаешь себя таким маленьким, ничтожным. Ощущаешь, как покорно приклонил перед ними голову, и со смиренным молчанием чувствуешь, как холодная рука отстранённо треплет тебя по спутанным волосам скорее не от нежных чувств, а из вежливости. И ты сжимаешь челюсти сильней, осознаешь весь абсурд сложившейся ситуации.Ты не хочешь валяться в ногах этих глаз, потому что ты им безразличен. Но стоит только тебе поднять голову, чтобы сказать всё, что ты думаешь, чтобы наконец уйти и никогда не вспоминать холодное сухое пламя на дне тростниково-зеленых глаз, как твоё сердце перестаёт биться. В хорошем или плохом смысле—думайте сами, но оно перестаёт биться. Будто вас поразил сердечный приступ и вы бледнеете, рассудок ваш мутнеет.. Осознание того, что вы без этих грустных фаянсовых шариков не сможете жить, заставляет вас склонить голову обратно. —Человек в спортивном и строгом костюмах внимательно слушали его, не пропуская мимо ушей ни одной реплики. Они недоумевали и восхищались. Как можно так говорить о глазах и о руках.. Неужели этот человек их ненавидит и любит одновременно? Но как же такое возможно, люди, как же такое возможно? Ты либо ненавидишь, либо любишь—третьего не дано. Примерно такие мысли крутились в голове человека в спортивном костюме, в то время как человек в строгом костюме грустно улыбнулся."Он любит эти глаза до смерти и понимает, что они его—нет.Понимает и всё равно любит. ". Человек в сумбурном наборе тряпья, худой, горбатый, напоминающий подростка(а может, это действительно подросток?) вдруг стал для него самым умным из людей, что он когда-либо встречал. —И они бесценны. Они единственные в своём роде такие. Когда я смотрю в эту непокорную мне зелень, возможно, даже чужую зелень, я чувствую себя нищим коллекционером, разинувшим рот на дорогущий демантоид.. Понимаю,что его стоимость превышает две тысячи долларов, имея при этом пять рублей в кармане. Человек в сумбурном наборе тряпья хотел сказать что-то ещё, но поразмыслив, закрыл рот и замолчал. Его глаза уставились в тлеющий закат, а пальцы нежно поглаживали пластиковый каркас дешманской зажигалки. Настолько нежно и задумчиво, что сомнений не оставалось:это очень дорогая для него вещь. И впрочем, это правда:зажигалку человеку в сумбурном наборе тряпья подарили зелёные глаза. Ну как подарили—дали закурить и забыли забрать. —Честно, я тоже это чувствовал когда-то, —спустя пять минут молчания тихо проворчал человек в строгом костюме. —Мне было шестнадцать и те глаза не были голубыми. Они были цвета... Хэзэл. Человек в сумбурном наборе тряпья хмыкнул: —Может,Хейзел? —Вы правы, они были цвета Хейзел. Я в своё время таких слов не знал и называл их зелёными. Как я их любил,Боже.. Вы даже представить не можете, как я их любил.. Они были для меня чём-то инородным и чуждым, чем-то,о чем я мог только мечтать. И я также как и вы преклонял перед ними голову, и я думал, что готов быть перед ними в таком положении вечность. Вот только Хейзел меня не любили. Сейчас у них есть свои родные руки и глаза, есть дом. —А у тебя голубые глаза, —понимающе кивнул человек в спортивном костюме. —Но ты всё ещё любишь Хейзл? Ответа ему никто не дал. —Ну а я... Типа, всегда любил карие, —хрипло пробормотал он, доставая из пачки сигарету и коробок спичек. Чиркнул спичкой и от образовавшегося пламени поджёг сигарету. В воздухе раздался ароматный запах табака ,когда человек в спортивном костюме затянулся. —Честно, я не думал что вообще когда-то полюблю чьи-то глаза. Я не думал, что в принципе способен любить.. Голубые, зелёные, серые, хамелеоны, Хейзел, янтарные—и всё было не то.. Да, их тела были прекрасны, но я не мог полюбить никого из них. Мы встречались с ними недельку-другую, делили вместе сигареты, а потом расходились как в море корабли. И не то чтобы меня что-то не устраивало. Но однажды я встретил два чёрных, огромных пятна. Сверкающих весельем, имеющих громкий задорный голос. И что-то.. Что-то как переклинило во мне. Ни зелёные, ни голубые глаза не были мне больше интересны—мне были интересны лишь они, два этих черных фаянсовых шарика. Человек в спортивном костюме затянулся опять и через несколько мгновений, пропустив ядовитый дым через свои лёгкие, горький запах рассеялся в предночном состоянии природы. Солнце уже почти зашло за горизонт, а небо будто и смирилось, что огромный горячий шар нужно отпустить. Стали виднеться зачатки звёзд. Вскоре им всем предстояло расстаться навсегда. Человека в строгом костюме ждал дома аромат домашней лазаньи и голубые глаза, ждал тёплый свет в квартире, попсовые мелодии доносящиеся из динамика телефона и умеренные рассказы о том, как прошёл сегодняшний день. Человека в сумбурном наборе тряпья дома ожидала уставшая с работы мать, что, даже не переодевшись в домашнее завалилась спать на диване. Он накроет её мягким пледом, и напишет текст на четыре тысячи символов о том как прошёл этот день, но зелёные глаза ничего на это не ответят. Человека в спортивном костюме ровно к одиннадцати ждут карие глаза на набережной. Они не будут друг по другу скучать и не будут вспоминать, но идя в толпе людей утром на работу и в школу, увидев знакомое лицо, они вспомнят глаза. Зеленые, Карие, Голубые И серые.