Долгий путь домой

      Лотта вышла из дворца утром — когда воздух был ещё прохладный, а улицы — влажные от ночной росы. Её, как ни странно, никто не остановил. Казалось, стража избегала смотреть ей в глаза. Они вяло попытались спросить, куда она собирается в столь ранний час, на что Лотта грозно, со всей высоты своего полутораметрового роста, сказала: — Я иду в город. Король Артур разрешил. Если у вас есть сомнения в его воле — милости прошу пойти и уточнить у него лично. Надеюсь, он не отрубит вам головы за то, что вы беспокоите его с такой ерундой.       Стражники отступили, выпуская девушку в город.       На первых улицах всё было как обычно. Аккуратные витрины еще закрытых магазинов и ресторанчиков, ухоженные фасады, вывески с буквами из хрусталя и золота, отражающие свет так, будто город купается в солнечной пыли. Эльфы в длинных накидках, шелестящие тканью, дружелюбие на устах, поклон до пояса. Они обворожительно улыбались, мурчащими голосами справлялись о её самочувствии и делах, и Лотта отвечала сдержанными, дежурными фразами, с улыбкой на лице, почти незаметной. Она не думала, что вообще встретит эльфов на улицах в такую рань.       Легкий снежок похрустывал под её туфлями, плащ едва касался брусчатки на дороге. Город спал, только-только лучи солнца начинали согревать его в это утро. Все было хорошо.       Но чем дальше она шла — тем сильнее мир трескался.       Она шла около часа, прежде чем появились первые трещинки на дороге. Вдруг — поворот за угол, начищенные до блеска фасады домов сменились трущобами. Вся живописность города в миг испарилась, оставив запах выпечки и сладкой сирени позади. Девушка остановилась, закуталась в плащ с мехом посильнее и подумала о том, как глупо было наряжаться в ее обычную одежду, которую ей выдавали во дворце. Пока она шла по нарядным улицам, ее серебристые доспехи поверх зеленого платья смотрелись изысканно и аутентично, но стоило обстановке смениться, как она почувствовала себя вульгарно яркой здесь. Она надеялась, что если укроется плащом, то будет не так выделяться, и пошла дальше, сбавив шаг.       Сначала — затхлый запах из переулка. Потом — крик, быстро оборванный. Лотта вздрогнула: она не могла понять, наполнен ли этот крик ужасом, болью или отчаянием? Затем — лестница, ведущая вниз, под каменную арку, за которой улицы становились уже, дома — ниже, а окна — забитыми досками. Здесь никто не склонялся в поклоне. Здесь её даже не замечали.       Она шла дальше, как по чужому сну.       Одна из открывшихся ее взору площадей была вся в лужах, в которых отражались кривые руины, будто город плакал своим отражением. На заброшенном фонтане кто-то вырезал фразу на древнем языке, и Лотта остановилась, чтобы не без труда прочитать: "Мы помним звёзды, которых у нас больше нет."       Лотта остановилась у стены, исписанной детскими рисунками — уголь, зола, кровь. Солнце, замок, фигура с короной, перечёркнутая крестом. И рядом — маленький силуэт, падающий в пропасть. Девушка коснулась стены рукой, ничего не понимая. Вокруг царил легкий шум: здесь, в этой части города, люди уже не спали — либо еще не спали. Сновали туда-сюда, раздавалось то кряхтение, то стон, то тихие разговоры. Но Лотту все еще никто не замечал. На нее вообще было всем наплевать.       Город больше не был светлым.       Она прошла по рынку — пустому, пока без торговцев, с разбитыми лавками и гнилыми фруктами, оставшимися от прошлого дня. Стая ворон разлетелась, едва она ступила на мостовую. Один эльф, старик, сидел прямо на земле, обмотанный в рваную накидку, и шептал себе под нос что-то про короля.       Она ничего не сказала, хоть и остановилась на миг рядом с ним. Сама не понимала, зачем: чтобы что, помочь? Всё внутри казалось ватным, плотным, глухим.       В какой-то момент она увидела здание школы — или то, что от неё осталось. Стекла выбиты, на дверях печать — чёрный знак, нацарапанный быстро, в спешке, без особой аккуратности. Изнутри доносился шум — кто-то возился, искал что-то среди развалин. Дети? Бездомные?       Где-то впереди раздался плач, выбив Лотту из собственных мыслей. Тоненький, прерывистый.       Лотта обернулась и увидела девочку лет шести, с обожжённой ногой, мать прижимала её к себе, глядя на Лотту испуганно, как на высшее существо, которое может приказать убить. — Не бойтесь, — тихо сказала Лотта.       Женщина не двигалась. Лотта сделала шаг, нагнулась. Дотронулась до голени ребёнка. Магия пошла туго, как будто сопротивлялась — внутри неё словно что-то надломилось, хрустнуло, как корочка льда. Она никак не могла понять, почему ей так трудно творить что-то доброе. Но она всё-таки сделала это. Боль ушла. Кожа — розовая, как у младенца. Девочка перестала плакать, но на лице, чумазом и бледном, ярко выделялись дорожки от слез, огромные глаза уставились на Лотту, полные не веры, а ужаса. — Я просто хотела помочь, — прошептала Лотта.       Женщина склонила голову, но не поблагодарила. Лотта выпрямилась и пошла дальше, чувствовала, как взгляд той малышки жжёт ей спину.       На перекрёстке она остановилась. Люди — эльфы — жили в страхе, в нищете, в разрухе. Это был не город короля, а город-призрак, где страх ходил по улицам в мантии под названием "порядок".       Она чувствовала, как чужая воля шевелится в ней. Артур. Где-то в глубине сознания звучал его холодный шепот: "Назад."       Лотта почувствовала, как в животе что-то скручивается. Стыд.       А ещё — страх.       Она вспомнила приёмы во дворце, музыку, бокалы с вином, улыбки Артура, когда он гладил её по волосам и говорил, что они делают все правильно, что весь мир у их ног. Что враги изгнаны, что порядок восстановлен, а люди живут в мире и согласии.       "Ложь," — пронеслось в ней. Тихо. Неуверенно. Но впервые это была её собственная мысль, моментальная, мимолетная, не заглушаемая раскаляющимся на пальце кольцом.       На окраине города дома и вовсе не были каменными. Просто навесы, лачуги, деревянные коробки. Один мальчик лежал на ступеньке, укрытый своей курткой. Она остановилась, но он не шевельнулся. Только открыл глаза и смотрел на неё, без страха — с пустотой. Лотта сняла свой плащ, впервые яростно жалея о том, что ее сила — лед, холод и вьюга. Она бы так хотела дать этим эльфам хоть крупицу тепла, но не могла. Девушка мягко накрыла ребенка свои плащом, скрывающим ее дворцовое одеяние, но теперь это было неважно. Она пошла дальше, стараясь не смотреть по сторонам. Просто не могла.       Последней каплей стала маленькая девочка на ступенях у дома в подворотне. Она сидела, дрожа от холода. Глаза ее были почти стеклянными, красный курносый нос с кровоподтеками, острые ушки порозовели от холода. Лотта не смогла пройти, не бросив на нее взгляд, а потом остановилась, как вкопанная. Личико эльфийки, обрамленное золотыми кудряшками, поднялось, большие серые глаза посмотрели на Лотту по-взрослому, без детской наивности. — Тетя, ты из дворца? — тихо спросила малышка. Лотта в ответ лишь кивнула. Ребенок вздохнул, картинно шмыгнув носом. — Передай, что тут очень плохо! Кушать хочется. Не надо фруктов или мяса, мне бы… хлебушка бы.       Чтобы не выдать дрожи в голосе, Лотта молча и коротко кивнула, сжала кулаки и как можно быстрее двинулась прямо, глядя под ноги. Хватит с нее.       Она не знала, сколько часов прошло. Солнце клонилось к закату, и город становился ещё страшнее в медных сумерках — потому что вечер делал разруху зримой, открывал её, словно рану.       Когда она вернулась в центр, её одежда пахла пылью и гарью. Она была не похожа на ту, какой вышла утром. Она не хотела идти обратно во дворец.       Но шаги привели её туда сами.       Дворец возвышался на холме, сияя теплом камня, отливавшего золотом. Казалось, он совсем не знал о том, что творится внизу. Или знал — и не считал нужным реагировать. Лотта шла медленно, будто в вязкой воде. Ноги были налиты тяжестью. Пальцы дрожали, хотя вечер был тёплым. В её голове роились мысли — непохожие на те, к которым она привыкла. Не чёткие команды, не расчёты, даже не тишина. А обрывки — тревожные, живые.       “Значит, они просто... живут в этом? Пока мы... сидим в роскоши?”       На ступенях моста она задержалась. Присела, будто чтобы отдохнуть, но на самом деле — чтобы попытаться переварить то, что увидела. Никакая выученная формула не помогала. Всё казалось слишком... настоящим.       Лица.       Голодные, уставшие. Утраченные.       И её лицо. Отражение в луже. Чистое. Аккуратное. Гладкие волосы, легкая тиара из серебра. Одежда с золотыми нитями. Взгляд, который теперь казался ей еще более чужим, чем прежде.       "Ты ведь тоже когда-то была из другого мира. Почему ты забыла?"       Этот голос был не её. Или очень давний, почти стёртый… может, от той, кем она была до того, как стала Лоттой при дворе Артура.       Она подумала о магии — своей силе, способной разрушать и исцелять. О том, сколько раз ею восхищались, сколько раз ею пугали. А сегодня... сегодня она впервые захотела использовать её не потому, что должна, а потому что... не могла иначе.       Она вспомнила девочку на руинах. Как её пальцы дрожали, когда она коснулась её раны. Не от усталости. От ужаса — а вдруг она не сможет ничего сделать, вдруг она больше не умеет? Ее ведь не учат лечить здесь: только разрушать, сражаться... Когда боль в ноге у малышки утихла и она задышала ровно, Лотта испытала невероятное облегчение. И в этот момент, впервые долгое время — Лотта почувствовала себя человеком. Не инструментом. Не украшением на балу. Не игрушкой в чьих-то руках.       Просто человеком, у которого дрожат руки, болит горло от молчания и сдавливает грудь от чувства вины, которое уже невозможно затоптать мыслями о "долге" или "великой цели". "А если я всё это время просто молчала, потому что так удобнее?"       Она поднялась и пошла дальше. Шаги отдавались в висках, как удары сердца. С каждым шагом её внутреннее сопротивление слабело. Было ощущение, будто одежда, украшения, титулы — всё становится не её. Как будто она носит чужое тело, и наконец это тело начинает трещать по швам.       Она не знала, как посмотрит Артур в глаза.       Но ещё больше — не знала, как сама сможет на себя смотреть, если вернётся и сделает вид, что ничего не произошло.       Дворец встретил её тишиной. Ни музыки, ни голосов. Стража кивнула ей — равнодушно, как будто им велели резко перестать её почитать. В её походке, вероятно, всё ещё читалась уверенность, но изнутри она казалась себе пустой оболочкой.       Она почти дошла до двери в свои покои, когда голос, спокойный, как вечерний туман, разрезал воздух: — Ты долго гуляла, Лотта.       Она вздрогнула.       Артур стоял у окна коридора, в полумраке, как будто ждал её. Свет ламп освещал лишь часть его лица — красивого, точёного, абсолютно нечеловечески бесстрастного, волосы отливали серебром. В руке — бокал с чем-то тёмным, но, кажется, не вином. Его взгляд показался Лотте каким-то… опасным. — Я... — Лотта прикусила губу. — Потеряла счёт времени. — Редко бывает, чтобы ты теряла счёт чему-то, — он говорил с едва уловимой тенью усмешки. — Но город имеет такое свойство. Если долго смотреть на него, он прорастает в голову.       Она не знала, шутка ли это. Хотел ли он её поймать, обвинить? — Я просто хотела посмотреть, — ответила она медленно. — Как живут другие. Артур подошёл ближе. Его шаги были беззвучны. Вокруг него всегда была какая-то невозможная тишина, будто сам воздух замирал. — И как же? — Он остановился всего в нескольких шагах. Лотта уловила тонкий аромат алкоголя от него. — Как они живут?       Лотта сжала пальцы в кулак. Не могла выдавить из себя ответ. Город ещё горел у неё под веками. Обугленные стены. Тощие дети. Боль в глазах прохожих. — Не так, как мы, — сказала она наконец.       Он поставил бокал на подоконник. — Конечно, не так. Они не рождены, чтобы быть, как мы. У них и цели нет, никакого смысла жизни. — А если... — Она сжала зубы. — А если цель — это выжить? Спасти своих детей? Найти пищу, крышу, лекарства? Ты знаешь, каково им?       Он молчал. Его глаза оставались спокойными. Но что-то в нём стало другим. Внимание заострилось, как лезвие, он протянул руку и мягко коснулся волос Лотты. Потом провел пальцами по её щеке: еще вчера она бы решила, что этот жест очень милый. Но сейчас ей показалось, что в прикосновении все сквозит властью и злобой. — Ты слишком сентиментальна сегодня, Лотта. — Он склонил голову. — Случилось что-то особенно трогательное?       Да. Малышка на камнях. Её мать, рыдающая в уголке. Руки, тянущиеся за хлебом. Твои люди. Твой город. — Мне просто стало жаль их, — она выдохнула. — Я не знала, что всё настолько… — Грязно? — подсказал он, усмехнувшись.       Она замолчала. — Это мир, Лотта. Настоящий. Без иллюзий. Без красоты. Красота — это то, что создаём мы. Здесь, в верхней части города. Для таких, как ты и я.       Он подошёл ещё ближе. Его рука лёгким движением коснулась её подбородка, заставляя поднять глаза. — И ты всё ещё хочешь вернуться туда? В эту грязь, разруху? — Я не… — Она глотнула воздух. — Я не знаю.       Он посмотрел на неё внимательно. Без гнева. Но в этом взгляде была угроза — не явная, но такая, что волосы на её затылке зашевелились. — Тогда подумай хорошенько, — сказал Артур. — Потому что, если ты посмотришь не в ту сторону слишком долго, однажды тебе будет закрыт путь обратно.       Он отпустил её лицо и отошёл, снова взяв бокал. Казалось, разговор окончен. Он будто стер её из поля внимания, вернувшись в свои мысли, свои планы.       А Лотта стояла в проёме, всё ещё чувствуя, как дрожат колени. Она смотрела, как Артур уходит, не попрощавшись, и думала о том, что, наверное, совершила огромную глупость, ошибку. Кольцо на безымянном пальце опаляло руку так сильно, что она даже забыла о фоновой боли, пока оно вдруг не вспыхнуло еще одной обжигающей волной. Но почему?       Лотта коснулась ручки двери своей комнаты, бросив взгляд на то место, где была нарисована магическая печать.       Дверь с тихим щелчком закрылась за её спиной. Она обернулась — тишина. Та самая, вымученная, тяжёлая. Комната, как всегда, казалась уютной, почти идеальной — подушки на диване, ковры, хрусталь, тонкие драпировки на стенах. Но уют этот был искусственный, как ширма театра, за которой что-то сгнило.       В воздухе звенела печать. Она всегда ощущалась кожей — как будто лёгкий холодок по спине. Защита от магии, от снов, от чужих голосов. Но сейчас Лотте казалось, что печать — это клетка, невидимая и непроницаемая.       Она сделала несколько шагов вглубь, машинально бросив свои перчатки на стол. Задела вазу — она накренилась и с глухим звоном упала, разбившись на части. И этого оказалось достаточно, чтобы Лотта тоже.       Она резко вдохнула — почти всхлип. Потом ударила кулаком по столешнице, от чего звякнули бокалы. Потом смахнула со стола всё — книги, посуду, свечи, всё полетело на пол с глухим стуком и треском. Она хотела, чтобы комната кричала с ней, чтобы что-то, хоть что-то, раскололось громче, чем она сама внутри. — Проклятье! — выдохнула она срывающимся голосом. — Что ты со мной делаешь?..       Она опустилась на колени прямо среди осколков. Опрокинутый подсвечник катился по полу, звеня. В глазах — горячие слёзы, горло — будто затянуто петлёй. Ощущение, будто сердце расплавилось и разлилось ядом под рёбрами.       Как ты могла быть такой слепой?       Малышка в подворотне, запах сырости, шепот про "хлебушка бы..." — всё всплывало снова, словно резкие вспышки боли. "Как они живут?" —она спрашивала у себя в голове снова и снова, и ответы были только в ободранных стенах, в мёртвом взгляде прохожих. А ты здесь... среди шелка и золота. Кукла. Король смеётся, пока ты пьёшь чай и слушаешь лютню, пока эльфийские дети умирают в нищете.       В груди зашевелилась тоска — живая, острая. И вдруг, среди этой боли, среди осколков и злости, мелькнуло что-то тёплое. Размытое. Как будто кто-то приложил руку к её сердцу, будто чьи-то теплые ладони накрыли ее плечи и мягко, нежно сжали, будто разлетелись искры от костра. Она почувствовала тонкий запах огня.       Лили.       А затем смех — резкий, звонкий. Немного сорванный и хриплый.       Запах сладкого шоколадного дыма от сигарет и скошенной травы от его волос.       Ник. Его голос, мягкий, теплый, его дурацкие шутки. Как он всегда загораживал её, хватал за руку. Как говорил, что она сильная, даже когда она едва держалась. Вереница шрамов, веснушек, татуировки, ниточки на его запястьях — как спасательный круг, можно ухватиться, чтобы не упасть в пропасть.       Лотта посмотрела в зеркало: откуда эти воспоминания? Ее пробила дрожь от того, как реальны были эти образы и имена. Но откуда они? Она закрыла глаза, всхлипнула и увидела…       Алана?       Рыжие волосы, слегка нахмуренный лоб, мягкий взгляд. Он протягивает ей кружку с какао, молча. Она чувствует его тепло через пальцы, мимолетное прикосновение, отдающееся где-то внизу живота. Тепло сворачивается в ней, как кот, клубочком, мурчит. Длинные тонкие пальцы рисуют на её коже узоры, голос шепчет что-то на древнем языке о том, как она прекрасна — не так, как это делал Артур. Без стальной фальши.       Музыка. Где-то в этих воспоминаниях звучит старая мелодия, что-то простое, светлое. Она даже не может вспомнить, кто её играл. Но она помнит, что в тот момент ей было спокойно. Тихо. Хорошо.       Горло снова сжалось. — Где вы?.. — прошептала она. — Почему я вас не помню?       Она закрыла лицо руками, позволяя себе, наконец, раствориться в рыданиях. В них не было никакой силы, никакой борьбы — только усталость. Как будто всё, что она держала на себе — ожидания, страх, роль идеальной пешки — рухнуло.       Никто не постучал. Никто не вошёл. Здесь не было никого, кроме неё и холодных стен. Но внутри себя, в самом центре, в пульсирующей боли — она всё ещё держала эти голоса, эти руки, эти взгляды. И что бы ни говорил ей Артур, Лотта больше не могла смотреть на мир, как прежде.       Она больше не хотела быть частью этой красивой лжи.       Кольцо на пальце взорвалось болью, парализовав ее руку. Лотта зашипела от боли, попыталась снять ненавистный аксессуар — и не смогла. Боль перекочевала в её голову, ворвалась в сознание. Образы людей, так ярко стоявших перед глазами, будто кто-то начал рвать на части. Она схватилась за голову, пытаясь удержать воспоминания, но они растворялись в дымке, исчезали голоса, исчезало тепло, смех, смазывались детали. — Нет, нет, нет! — панически залепетала Лотта, держась за голову. Ей казалось, она сейчас умрет от страха и боли. Слезы катились по лицу ручьем, она ничего не видела из-за ослепительной боли, почти ослепла. Она дрожала всем телом, повторяя про себя: Алан, Ник, Лили. Алан, Ник, Лили. Алан, Ник… Алан?       Алан?       Кто?       Чья-то рука легла ей на плечо. Холодая, сильная. Чьи-то руки подняли ее с пола, кто-то отнес её на кровать. Лотта ничего не видела, она даже не слышала, как кто-то зашел в ее комнату. Кто-то погладил ее по щеке, стирая слезы, и Лотта вцепилась в чужую руку изо всех сил. — Алан? — спросила она с отчаянием, даже не понимая, чье имя называет.       Артур погладил ее по голове, удивляясь, как этой маленькой девчонке удалось пробить сильнейшую защиту в его кольце. Он посмотрел в ее заплаканное, бледное лицо, на ее затянутые белой пеленой глаза. Цвет ее радужек — зеленой и голубой — поблек, уволакивая глаза молочной дымкой. Кольцо сыграло с ней злую шутку. Кольцо, призванное защищать девушку любой ценой, от любой угрозы, посчитало угрозой то, что она сегодня видела. — Алана тут нет, моя дорогая. Он — предатель, неужели ты забыла? Именно поэтому я держу тебя во дворце.       Лотта резко замерла, вслушиваясь в голос. Артур улыбнулся, накрыл ее руку своей и провел пальцем по кольцу. — Это ведь из-за Алана ты теперь слепа.

***

      Ветер раскачивал вершины тёмных сосен, и сквозь гул леса слышался вой — не злобный, а почти печальный, зовущий. Луна проглядывала сквозь рваные облака, её свет серебрил шерсть большого чёрного волка, крадущегося по замшелой тропе. Он дышал тяжело, в лапу впились ветки, из бока сочилась кровь — свежая рана от пули саднила, мешала идти быстро. В зубах он сжимал рюкзак, заляпанный, потрепанный, с рваной лямкой.       Алекс шел четыре дня. Он чертовски устал, он давно ничего не ел, он не спал. По пути он перегрыз глотки ораве мертвецов и напугал охотников: они его и подстрелили.       Впереди он видел дом: укрытый мхом, будто часть самого леса, он мерцал тёплым светом окон, блики падали на влажную траву. Волк остановился. Он дышал часто, изнурённый, уставший, чувствовал в воздухе запах других животных. Птиц, зайцев, змей, сов, слышал шорох их крыльев и лап, слышал биение их сердец. А еще слышал других волков, видел их глаза: они окружили дом, охраняли его, но не рычали на Алекса. Лишь смотрели с интересом.       Но где же та, ради которой он так бежал?       Ведьма вышла из своего дома. На ней простая тёмная накидка, волосы убраны, лицо спокойное. Ни капли страха. Только усталость: кажется, она только-только вернулась из долгой дороги, даже не успела выдохнуть и прийти в себя. Её руки свободны, но взгляд — словно обнажённый клинок. — Я знала, что ты придёшь, — сказала она, глядя прямо в его золотистые глаза. — Ты не просто волк. Ты — человек, которого ранит эта проклятая сила.       Волк рычал, низко, с хрипотцой, показывая клыки. Но не нападал. Его тело дрожало от злости, боли и чего-то ещё — невыносимо человеческого. Его глаза, налитые кровью, совсем не казались ведьме дикими: в них она видела скорее уставшего человека, прошедшего долгий путь к ее дому. Ей пришлось подготовить все, как следует, чтобы он мог ее найти, чтобы он пришел. Чтобы она ему помогла.       Эстер шагнула вниз, с крыльца. — Ты боишься не себя, — произнесла она тише, — а того, что потерял. Я вижу это в тебе.       Он отступил на шаг, тяжело опустив травмированную лапу, оставляя на земле темный след. Оскал медленно пропал с его морды. Его уши были прижаты.       Эстер медленно приблизилась, показывает раскрытую ладонь — на ней пузырёк, наполненный густым, тёмно-зелёным отваром. Он пах горечью трав, дымом и дождём. — Этот отвар поможет тебе вернуть облик.       Алекс утробно зарычал, оскалив зубы. Эстер усмехнулась. — Я же ведьма, дурачок. Я понимаю животных. Говори со мной, как человек с человеком, а не рычи. — Я… никогда не был просто человеком. Меня сделали зверем. И я не знаю, смогу ли стать другим.       Алекс, уставший слишком сильно, чтобы стоять, опустился на землю, положил раненую лапу на мох и взвизгнул на мгновение. Он снова стал тяжело дышать.       Эстер опустилась на колени рядом, не слишком близко. Стала говорить тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть: — Давай попробуем, если ты готов. Я не смогу помочь, пока ты — огромный волк. В дверь не поместишься.       Он не двигался, только смотрел на нее. Потом — тяжело опустил голову и кивнул.       Тени становились гуще. Луна ушла за облака, лес будто замер в предвкушении. На земле, перед домом, волк тяжело дрожал — не от холода, а от того, что должно было произойти.       Эстер открыла пузырёк.       Запах стал сильнее — терпкий, древесный, вяжущий. Он казался знакомым, как будто Алекс уже чувствовал его когда-то, в другой жизни. — Это больно, — предупредила она. — Но ты должен пройти сквозь это. А потом я посмотрю, что с твоей ногой.       Он не ответил. Только слегка прижал уши и наклонил голову к её руке.       Она влила несколько капель отвара ему на язык. Волк замер, а потом резко отдёрнулся. Его тело выгнулось, будто ударило током. Он отскочил в сторону, лапы не слушались. Воздух вокруг начал мерцать, искажаться — ну, или Алексу так показалось.       Шерсть с шорохом сходила с его тела, как опадающая кора со старого дерева. Кости хрустели. Он упал на бок, выдыхая, и в следующую секунду его тело начало дёргаться, сжиматься. Как будто кто-то скручивал его изнутри.       Он хотел закричать, но вместо этого с его пасти сорвался лишь глухой рык, и затем — сдавленный, почти человеческий стон.       Эстер смотрела внимательно, но не вмешивалась.       Лицо было напряжено, губы сжаты. Её пальцы едва заметно дрожали, но она не приближалась — не имела права облегчать чужую ношу. Даже сделать это зелье стоило ей огромных усилий, и на этом ее полномочия были окончены. Она видела превращения несколько раз, но впервые ощущала практически сочувствие.       Алекс вырывался из волчьей формы.       Шерсть исчезала. Кожа пульсировала, налитая жаром. Кости смещались с щелчками, пока, наконец, он не остался лежать на холодной земле — голый, покрытый потом, в царапинах, ссадинах и крови. Его тело было истощено, но живо.       Он дышал тяжело, судорожно и неровно. Лицо — мужское, взрослое, с щетиной, превратившейся в бороду, в тени леса он выглядел истощенным и едва живым. Он обхватил себя руками, не в силах пока говорить. Его плечи дрожали.       Эстер накрыла его тканым плащом, почти бережно.       Только тогда она села рядом, не прикасаясь, только ее длинные волосы, выбившиеся из косы, упали на плечо Алекса от порыва ветра. Её голос был почти шёпотом: — Ты снова человек. Каково это?       Он с трудом повернул голову, посмотрел на неё из-под упавших прядей мокрых волос. Взгляд был мутный, но в нём Эстер не увидела благодарности или облегчения. — Я… Я еще жив? — Жив, — сказала она.       Он закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Едва слышно пробормотал: — Спасибо, конечно. Но я бы лучше сдох, чем еще раз проходить через это. — Легко устрою тебе это, если будешь вести себя, как последняя задница, — ведьма усмехнулась, коснулась лба Алекса. Его лихорадило. — Ну, или сам справишься. Ты горячий. — Я часто слышал это от женщин, если был рядом с ними без одежды, — произнес Алекс с усмешкой, а потом поморщился. — Это, наверное, от пули в ноге. Болит — пиздец. — Но-но, не выражайся в присутствии дамы, — цокнула языком Эстер, бегло осмотрела его рану на ноге. — Встать сможешь? В доме есть все, чтобы тебя исцелить. Там будет удобнее.       Задержав дыхание, Алекс сел, уперся рукой на землю и привстал, держа накидку на плечах так, чтобы не светить причинными местами перед незнакомой ему ведьмой. Стиснув зубы, он встал, но при попытке сделать шаг, чуть не рухнул. Хрупкая на первый взгляд девушка подхватила его за талию, крепко сжав его тело в своих руках, и не дала ему упасть. — Пойдем, аккуратнее. Если упасть с высоты твоего роста, можно и череп проломить, — покачала головой ведьма, мельком оценив высоту Алекса.       Он отпрянул от ее прикосновений, как от раскаленных, поплотнее закутался в ткань и смерил девушку гордым взглядом. Он доковылял до дома, медленно.       Алекс опирался на стену, тяжело прихрамывая. Нога — огонь от бедра до пятки. Он стиснул зубы, но не просил помощи. Эстер шла рядом, больше не предлагая поддержки, но чуть-чуть замедляла шаг, как будто между делом. — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я тебя под руку подержала? — невинно спросила она, заглядывая ему в лицо. — Ну, вдруг на полпути решишь умереть от гордости. — Я уже умер, судя по всему. Сейчас просто стонущий труп с претензией на харизму, — буркнул он сквозь зубы. — О, харизма прилагалась? Надеюсь, она отдельно от запаха мокрого пса.       Алекс зарычал в ответ, но это вышло жалко — больше, как тяжелый хрип. — Ты же ведьма. Будь милосердна, не издевайся. И, ладно, помоги мне дойти до чёртова дивана, прежде чем я решу, что проще умереть от сепсиса. — Милосердие — не моя сильная сторона, — с усмешкой ответила она. — Но диван у меня мягкий. И, к счастью для тебя, я умею вытаскивать пули даже из упрямых кретинов.       Они вошли в дом.       Пахло травами, смолой, чем-то сладким и дымным. Свет от свечей играл на стенах, создавая иллюзию тепла и покоя.       Эстер указала на старый, но явно любимый диван с потертым пледом. — Присаживайся. Или падай, как тебе удобнее.       Алекс с шумом опустился, застонал, сжав губы и зажмурившись. Он открыл один глаз и посмотрел на девушку, стоявшую рядом. — Я падал красиво? Было чем восхищаться? — Да, очень. Я аж вдохновилась на подвиги. Даже спою что-нибудь про героическое страдание. Хочешь, лютню достану?       Алекс закатил глаза, устроился на диване поудобнее. Девушка тем временем убежала на кухню.       Она принесла таз с водой, какие-то склянки, щипцы. Алекс глянул на них подозрительно. — Щипцы? Ты собиралась пытать меня? — Только слегка, — невозмутимо отозвалась она. — Ты ж всё равно не умеешь нормально благодарить, так хоть покричишь для души. Это будет услада для моих ушей.       Он хмыкнул, почти одобрительно: кажется, Алексу начинала нравиться его новая знакомая. — У тебя всегда был такой подход к пациентам? Или это потому, что я особенно раздражающе хорош собой? — Хм. Что-то вроде.       Она улыбнулась, склонилась над его ногой и начала аккуратно осматривать рану, слегка касаясь кожи вокруг. Алекс дернулся, но виду не подал. — Не волнуйся, — сказала она. — Руку тебе я не оторву. Ногу — посмотрим. — Мило. Ты всех гостей калечишь? — Только если у них потрясающий характер и упрямство бешеного барсука. Пока ты держишься в тройке лидеров.       Он прищурился. — Ты, кажется, совсем не боишься меня, — произнес мужчина, не скрывая удивления. — Я Алекс, кстати. — Эстер, — безразлично бросила она. — Я видела, как ты выл от боли. А ещё — как ты дрожал от страха перед собой. Так что нет. Бояться тебя было бы глупо.       Он промолчал. Как будто эти слова застряли в нём глубже пули.       Эстер мягко протирала мокрым полотенцем его кожу, очищая от спекшийся крови. Ледяная вода приятно охлаждала кожу, принося блаженное облегчение. Потом она взяла в руки бутылек с чем-то темным, взглянула на Алекса. — Сейчас будет... больно. — Ты думаешь, я удивлен? Я жил в боли, ведьма. — Не жил. Ты прятался в ней, как в норе. — Она мазнула отваром, и он резко дернулся, чуть не выронив таз, который Эстер вручила ему в руки. — Сюрприз, ага.       Алекс, тяжело дыша, уставился в потолок. — Какого чёрта ты вообще решила мне помочь? — Хочешь честно? — Она подняла на него взгляд, и глаза у неё были ясные, как холодная вода. — Потому что мне интересно, что будет дальше. Ты — не просто зверь. И не просто человек. Ты застрял между. А мне хочется посмотреть, выберешься ли ты.       Он отвернулся. Хмыкнул. — Откуда вообще… Я ведь пришел сюда по наитию. Я слышал голос. Волчий вой. Целую стаю. Я пробежал сотни миль, чтобы добраться сюда. Я ведь мог убить тебя, напасть. Откуда тебе было знать, что я этого не сделаю? Ты первая из людей, кого я не попытался прикончить. — Ну, у меня свои методы. Могла себе позволить рискнуть.       Она снова вернулась к ране. Работала спокойно, точно, словно вытаскивала иголку из подушки, а не пулю из плоти.       Он не стонал. Только губы побелели. — Всё, — сказала она. — Пуля ушла. Отвар затянет кожу, но тебе нужно будет пару дней не бегать за белками. — Чёрт. Я как раз записался на марафон «Побег за белочками — 2117». — Тогда отмени. И отдохни. — Она поднялась, вытерла руки о полотенце. — Лежи тут, я принесу тебе подушку, одежду, одеяло… и трусы.       Ведьма справилась быстро: принесла чистую одежду, белье, подушку и пуховое одеяло, большое и теплое. Она предусмотрительно отвернулась, пока Алекс неловко одевался: нога еще болела, и надеть белье оказалось самым сложным этапом. Он плюхнулся на диван, натянув на себя одеяло, и уже закрывал глаза, тяжело выдыхая, но буркнул: — Эстер? — М-м? — Ты ведьма, манипуляторша и, скорее всего, психопатка. Я не такого ожидал. — Благодарю. Спокойной ночи.       Он усмехнулся сквозь боль и наконец провалился в чёрную, пахнущую травами пустоту.