ты будешь найден

***** — Саньлан! — Се Лянь перехватывает супруга у двери их дома, берёт за локоть и заводит внутрь. — Ой? Гэгэ счастлив видеть супруга? — тот удивлён, но всё же позволяет затащить себя в дом. — Да! Всегда, но сегодня особенно, — Се Лянь держит обе его руки и смотрит с улыбкой. — Здравствуй, Саньлан. — М-м, — Хуа Чэн широко и нежно улыбается в ответ. — Привет, гэгэ. Щёки Се Ляня заливает краска, а глаза Хуа Чэна одобрительно темнеют. Он поднимает их соединённые руки, чтобы провести тыльной стороной пальцев по этому прекрасному румянцу. — Ай, Саньлан, ты меня отвлекаешь! — Се Лянь укоризненно встряхивает их руки, не разъединяя, а улыбка Хуа Чэна становится ещё шире. — В том-то и смысл, — соглашается он, подходя капельку ближе и касаясь носом волос Се Ляня. — Саньлан! — смех, но вместе с ним упрёк. Хуа Чэн покорно отстраняется и просто любуется Се Лянем в течение восхитительно долгого мгновения. — Что же так взволновало гэгэ? — интересуется он, а в его глубоком голосе звучит любопытство и веселье. — Ай, это сюрприз! Хотя я удивлён, что Саньлан ещё ничего не знает. Се Лянь отпускает одну руку Хуа Чэна и внезапно дотрагивается пальцем до его носа. Взгляд Хуа Чэна устремляется туда. Другие их руки до сих пор соединены, и Се Лянь использует это и свою манящую улыбку, чтобы затащить Хуа Чэна дальше в дом. — Саньлан был сегодня очень занят в Призрачном Городе, да? — с уверенной улыбкой говорит Се Лянь, проходя по комнате и без колебаний увлекая за собой Хуа Чэна. Тот с радостью и охотой во всём слушается Се Ляня, идя с ним в ногу, двигаясь словно в танце и используя свободную руку, чтобы помочь то тут, то там, пока Се Лянь перекладывает еду в миски и выполняет всякую мелкую работу на кухне. От этого всего его грудь переполняется теплом. Он так увлечён, наблюдая за движениями Се Ляня, помогая ему и слушая, как тот рассказывает что-то своим эмоционально-ярким голосом, что не вникает в происходящее, пока их столовые приборы не расставлены, а Се Лянь не возвращается обратно в его объятия. — Гэгэ, — с восторгом произносит Хуа Чэн, сгребая мужа в охапку. — Ай, Саньлан, ты знаешь, какой сегодня день? — нежный розовый оттенок заливает лицо Се Ляня. — Хм, — отвечает счастливый Хуа Чэн, не сводя с него взгляда. — Гэгэ об этом говорил, да? Этот Саньлан был очень занят сегодня в Призрачном Городе, следя, чтобы там не случилось ничего безумного. Он трётся носом о нос Се Ляня и осыпает крошечными поцелуями пылающую румянцем драгоценную кожу. — Саньлан, сегодня Фестиваль Голодных Духов, — застенчиво сообщает Се Лянь. Хуа Чэн на секундочку задумывается над этой стеснительностью, склонив голову набок. Он всё ещё улыбается, ведь Се Лянь по-прежнему на него смотрит, но недоумение на его лице, должно быть, заметно. — Это наш первый Фестиваль Голодных Духов с тех пор, как мы поженились, — твёрдо говорит Се Лянь, а его щёки горят ещё ярче. — Да, — соглашается всё ещё озадаченный Хуа Чэн, а затем усмехается. — Гэгэ помнит о той запряжённой быком телеге? Моргнув разок из-за смены темы, Се Лянь выглядит задумчиво-мечтательным. — Ай, Саньлан, даже тогда тебе везло! — напоминает он. — Понятия не имею, о чём говорит гэгэ, — беззаботно заявляет Хуа Чэн. — Оба пути были совершенно безопасны для гэгэ. Разумеется, любой путь со мной тогда был безопасен, но если бы мы оказались в Призрачном Городе, то гэгэ отлично провёл бы время. — Этот гэгэ обожает ваш Призрачный Город, да, — губы Се Ляня подрагивают, когда он пытается побороть улыбку, вызванную выходками Хуа Чэна. — Но, Саньлан, разве ты не знаешь, почему сегодняшний день так важен? — Молю, гэгэ, расскажи об этом Саньлану, — шепчет тот, сверкая взглядом. Се Лянь делает глубокий вдох. Любопытство Хуа Чэна уже пробудилось — оно всегда пробуждается Се Лянем — и горит внутри. Что же Наследный Принц учудил в этот раз? — Супруг, — говорит он, используя формальную версию, и губы Хуа Чэна приоткрываются, а глаза распахиваются. — Муж мой. — Твой, — отвечает Хуа Чэн, позабыв обо всём остальном. — Милый мой супруг, — бормочет Се Лянь. — Я поставил для тебя тарелку. Добро пожаловать домой. Он подводит Хуа Чэна к столу, где приготовлено богато украшенное место. Вокруг горят красные свечи с резными бабочками. Хуа Чэн тяжело сглатывает. Он садится, а Се Лянь устраивается напротив, тихо произнося положенные молитвы. Он принимает за столом призрак своего супруга, почитает скончавшегося члена своей семьи и предлагает его любимые блюда. Хуа Чэну не привыкать к подношениям. Он женат на божестве; он поклонялся ему почти тысячелетие и будет поклоняться ещё тысячу лет. Но он никогда не получал таких подношений. Словно король, получающий дань, хотя даже некоторые из живых поклоняются Собирателю Цветов Под Кровавым Дождём. Когда он был ребёнком, ему не разрешалось посещать церемонии в честь предков, да он этого и не желал. Потом он умер, и никому не было до него дела. Никто никогда не делал ему подношений как призраку. У него не было семьи, оставшейся в живых. Се Лянь сжигает ритуальную бумагу в его честь, и Хуа Чэн резко вздрагивает, ощущая это. — Вот так себя чувствует гэгэ, когда ему молятся? — хрипло спрашивает Хуа Чэн, а затем откашливается. — Ай, милый мой супруг, — глаза Се Ляня смешливо мерцают. — Интересно, как этот гэгэ будет праздновать Цинмин? У моего возлюбленного нет могилы. Его прах со мной. Полагаю, я мог бы подмести в собственном храме? — Гэгэ, — ворчит Хуа Чэн, надув губы. — В этом нет смысла. Ты старше меня. Наследный Принц пугает этого бедного молящегося. — Наследный Принц чтит своего покойного супруга, — поправляет Се Лянь, широко улыбаясь. Было бы добрее, если бы это была шутка, но при всём его хорошем настроении… Се Лянь явно не шутит. Он выбрал Фестиваль Голодных Духов, праздник в честь умерших членов семьи, и использовал его, чтобы почтить память Хуа Чэна. — Убиваешь меня, — всхлипывает Хуа Чэн, не в силах с этим справиться. — Убиваешь своего несчастного супруга. — Ай, но мой несчастный супруг уже умер! Саньлан, ешь. Это ведь первый раз, когда твоя семья оказала тебе должное почтение, — он хлопает в ладоши, зажмурившись. — Этот дом благодарен за возможность почтить Хуа Чэна, который наблюдает за нами из загробной жизни. — Гэгэ, — сердито смотрит на него Хуа Чэн. Его душевное равновесие полностью расшатано. — И далее мы чтим дух Умина, что охранял нас во время огромной опасности, и нашего юного члена семьи Хун-Хун-эра, умершего слишком рано. — Гэгэ, прошу тебя, — умоляет Хуа Чэн с горящими щеками. У него даже крови нет, это должно быть невозможно. — Нет-нет, гэгэ непоколебим. Почивших членов семьи мы будем чтить. — А что насчёт родителей гэгэ? — с отчаянием спрашивает Хуа Чэн. Как правило, он не упоминает того, что могло бы расстроить Се Ляня, но теперь у него нет выбора. — Все мои предки из Сяньлэ уже получили почести сегодня, — твёрдо говорит Се Лянь, не открывая глаз и не поднимая сложенных на коленях рук. Он приоткрывает один глаз, чтобы узнать, смирился ли Хуа Чэн, но видит перед собой лишь очень несговорчивого призрака. — Умоляю, скажи, Саньлан посчитал подношение достаточным? — спрашивает Се Лянь, моргая от беспокойства, и Хуа Чэн знает, что его спросили лишь для того, чтобы получить определённый ответ. Он прекрасно это понимает, и всё же. Кто он такой, чтобы отказывать Наследному Принцу в ответе, которого тот ждёт от своего покорного слуги? — Наследный Принц принёс более чем достаточное подношение этому смиренному духу, — торопливо говорит Хуа Чэн, наконец переводя взгляд на еду перед собой. Он собирался съесть всего понемногу в качестве доказательства, но рука зависает при виде того, что ему предлагают. В некоторых регионах на Фестиваль Голодных Духов готовят вегетарианские блюда. В некоторых — определённые виды мяса или определённую пищу, что успокаивает души. Но для духов семьи, приглашённых на трапезу почтения, традиционно подают их любимые блюда. Любимая еда Хуа Чэна — это «любая, приготовленная Наследным Принцем», так что он был бы рад чему угодно. — Саньлан? — с искренним беспокойством произносит Наследный Принц, но горло Хуа Чэна слишком сжато эмоциями, чтобы успокоить его. Не отводя от него взгляда и со сбившимся дыханием, Хуа Чэн берёт ломтик фрукта и подносит к губам. Это словно взрыв сладости на языке, ароматной и зрелой, такой же невозможно прекрасной, какой она была, когда он упрямо голодал в храме Хуанцзи. Се Лянь велел ему поесть тогда, Се Лянь велит ему есть сейчас, и зубы Хуа Чэна впиваются в мякоть с одинаковым благоговением. — Бог мой, — шепчет он. — Призрак мой, — говорит Се Лянь и запинается. — В смысле супруг мой. Милый мой супруг. Саньлан, не следует произносить слово «призрак» в день Фестиваля Голодных Духов, — жалобно произносит он и смеётся над собственной оплошностью. Хуа Чэн постепенно успокаивается, улыбаясь Се Ляню. — Гэгэ, это правило нужно лишь для того, чтобы не привлекать блуждающих духов. Неужели гэгэ боится? — Ой! Единственный блуждающий дух, которого я желаю привлечь, уже здесь! — восклицает Се Лянь, восхищаясь игрой слов. Хуа Чэн тихо давится фруктом. — Мы ведь даже впервые встретились в этот день. Ну, я имею в виду определённое «впервые». Если ты понимаешь, о чём я. Ай, Саньлан, ты был таким дерзким! Я подумал, что ты был… ну, знаешь… из-за Фестиваля Голодных Духов! Конечно же, я был настороже. — Гэгэ был настороже, потому что встретил меня на горе Юйцзюнь, — говорит Хуа Чэн. — Он думал, что я — это я, а не какой-то случайный блуждающий дух. Если этот Саньлан верно помнит, гэгэ даже не знал, какой был день! И очень удивился, когда мы это выяснили! — Саньлан, позволь мне сохранить лицо! Разумеется, я волновался, что ты дух, из-за даты! — Гэгэ подозревал, что Собиратель Цветов Под Кровавым Дождём им интересуется. Гэгэ много раз проверял меня после того, как Фестиваль Голодных Духов закончился. Хуа Чэн хлопает ресницами, позволяя своему голосу звучать игриво и мелодично, по-юношески, как это было тогда. Се Лянь негодующе машет руками перед собой, наслаждаясь этой игрой. — Нет-нет! — он задумывается на мгновение, явно пытаясь придумать оправдание для радости Хуа Чэна. — Саньлан, всё равно был ещё Седьмой месяц! Он победоносно бьёт кулаком по ладони. — Видишь ли, Саньлан, если бы ты был блуждающим духом, которого я встретил во время Фестиваля Голодных Духов, ты мог бы остаться здесь навсегда! Призраки привязаны к местам, ты же знаешь. — Угу, — мурлычет Хуа Чэн. — Знаю. На его лице можно ясно увидеть вожделение, когда он поглядывает на Се Ляня с голодом, который чувствует, несмотря на раскинувшееся перед ним изобилие. Он жаждет вовсе не еды. — Ай, Саньлан! Погляди-ка, я ещё маньтоу испёк! — Я вижу, — Хуа Чэн расслабляется, устраиваясь поудобнее. Его мёртвое сердце сжимается от нежности. — Это потому, что у нас так много воспоминаний, связанных с маньтоу, Саньлан! Тогда, на телеге, и даже в Игорном Доме. — Гэгэ всё верно помнит, — хвалит его Хуа Чэн. — Саньлан любит всё, что готовит гэгэ, но особенно вкусны маньтоу, их так удобно брать с собой. От похвалы Се Лянь сияет, а Хуа Чэн чувствует невероятное удовлетворение. Цель его жизни — угождать своему божеству. Угождающий богам Наследный Принц? Нет, гэгэ ничего не должен этим никчемным небесным чинушам. Однако Собиратель Цветов Под Кровавым Дождём, угождающий Наследному Принцу, — это звучит лучше. Хуа Чэн видит, что Се Лянь также приготовил нечто подобное блюду, которое некогда впервые соорудил в храме Водных каштанов — первой пище из рук Наследного Принца, которую Хуа Чэн имел удовольствие вкусить. Его горло снова пытается сжаться, и поэтому приходится сосредоточиться на словах Се Ляня — всегда обращать внимание на то, что говорит Наследный Принц! — чтобы отогнать все эти глупые чувства. Наконец, когда они поговорили и насладились пиршеством, Се Лянь встаёт. Они вместе убирают и моют посуду по настоянию Хуа Чэна — будь он проклят, если Се Лянь будет ему прислуживать — и несмотря на ласковые поддразнивания Се Ляня, что духи, приглашённые на Фестиваль Голодных Духов, должны быть почитаемы всю ночь напролёт. — Всю ночь, говорит гэгэ? — Хуа Чэн привносит в голос особые нотки, от которых Се Лянь резко сглатывает и, возможно, если очень повезло, начинает дрожать. — Ой, Саньлан, кстати, — глаза Се Ляня устремляются к нему, пока они вытирают последнюю тарелку. И, хотя он пытается казаться невозмутимым, внутри зарождается озорство. Хуа Чэн обожает своё божество. — Хм? Гэгэ вспомним что-то ещё? — Угу, — ухмыляется Се Лянь и поддевает бедро Хуа Чэна своим с небрежной игривостью супруга. Хуа Чэн готов ему поклоняться, пока не обернётся пылью на ветру. — Понимаешь, я припомнил кое-что ещё о Фестивале Голодных Духов. — Да? Молю, Наследный Принц, поведайте этому смиренному слуге, — он обнимает Се Ляня, выдыхая слова ему на ухо и слегка покачиваясь. Руки Се Ляня оплетают талию Хуа Чэна, а сам он доверчиво льнёт к его груди. — Саньлан, — Се Лянь радостно и смело улыбается, поглядывая на него вверх; его голова лежит на плече Хуа Чэна. — Ты знал, что на Фестиваль Голодных Духов нельзя надевать красное? — Моя ошибка, гэгэ, — губы Хуа Чэна касаются виска его божества, нежно прижимаются к волосам. — Этот супруг сейчас же всё исправит. — Саньлан! — смеётся Се Лянь, но Хуа Чэн уже подхватывает его на руки и несёт в спальню, в то время как он не протестует, а позволяет себя нести и легонько брыкается от безудержной радости. Лишь когда я встретил тебя, я понял, как просто быть счастливым, сказал Се Лянь однажды, и одних этих слов достаточно, чтобы поддерживать Хуа Чэна ещё сотни тысяч лет, если не всю бесконечную вечность. Он дышит своим божеством, пытается подобрать слова и зацеловать до умопомрачения — дать понять Се Ляню, что это чувство более чем взаимно.