untitled (сборник)

У Хенджина аэрофобия. Он боялся летать на самолете всегда. Нервничал в детстве, когда отправялся на отдых на этих громоздких, неповоротливых железных птицах, умоляя родителей выбрать поезд в качестве транспорта (правда, их он тоже стал побаиваться после просмотра «Поезда в Пусан»). Теперь же его профессия требовала быстрых перемещений между городами и странами — и у Хенджина попросту не было выбора, ему приходилось часто летать. Но с того момента, как стал айдолом, Хенджин нашел некоторые уловки, которые могут помочь ему вынести перелет. Например, отлично помогает не спать перед самолетом, чтобы сразу после взлета вырубиться. Или скачать какую-нибудь грустную дораму про любовь, чтобы переживать за отношения героев на экране больше, чем за полет. Но самый верный способ справиться с тревогой — сжать руку Чонина. И Хенджин берет его ладонь в свою, крепко стискивая, потому что самолет потихоньку выезжает на взлетную полосу. Чонин, привычно сидящий рядом, хмыкает и сжимает в ответ. В жесте слегка покровительственном, таком привычном. — Опять всю ночь не спал? — спрашивает Чонин, ободряюще улыбаясь. Хенджин так давно влюблен в эту улыбку, это видимое воплощение слова «счастье», умеющее выражать столько эмоций. Улыбка на чуть поджатых губах, когда Хенджин в очередной раз лезет и пытается потискать, — наигранное недовольство. Сияющая ровным рядом зубов улыбка, что озаряет лицо Чонина, когда он видит маленькие записочки со строчками песен, которые Хенджин посвящает своему возлюбленному, подсунутые в карман любимой кожанки, — смесь смущения и радости. Или та едва уловимая улыбка, с которой Чонин смотрит на то, как Хенджин в очередной раз дурачится, — выражение влюбленности. Сейчас же Чонин своей улыбкой выражает искреннюю встревоженность состоянием любимого человека, так что при виде этого сердце Хенджина екает и бьется чаще. Он любит внимание, любит, когда о нем заботятся. Особенно, когда это делает Чонин. — Ага, — отвечает наконец Хенджин, налюбовавшись на чужие губы. — Мое крепкое плечо всегда к твоим услугам. — О, обязательно воспользуюсь, — и Хенджин укладывается головой на Чонина, все еще крепко сжимая его ладонь. Это так успокаивает, заземляет, дает Хенджину точку опоры. И он каждый раз думает, что перелет не так страшен. Если он и умрет, то хотя бы в объятиях любимого человека. Это даже немного романтично, не правда ли? Но такое удобное обычно плечо Чонина никак не может сейчас помочь Хенджину уснуть. Он не спал всю ночь из-за мыслей о том, что они летят в Париж, но это же сейчас не дает ему провалиться в сон. Он слишком много думает, как обычно. Они уже взлетели, и Хенджин нервно потряхивает ногой, пока Чонин не начинает ворчать, что ему стоит прекратить. Хван перекладывает чужую ладонь из одной руки в другую, чтобы размять затекшие пальцы. Все не так. Заснуть не получалось, хотя Хенджин и пытался, поэтому спустя еще минут двадцать полета (и попыток усыпить свой тревожный и перевозбужденной поездкой в Париж организм), Хенджин принимает вертикальное положение, отстраняясь, и объявляет: — Кажется, я не смогу уснуть сегодня. — Почему? — Чонин вскидывает брови, прекрасно понимая, что лететь им больше десяти часов, так что шансы на то, что Хенджин, который еще и не спал ночь перед полетом, не отрубится максимум через час или два, крайне малы. — Я слишком взволнован поездкой в Париж! — он, очевидно, хотел хлопнуть в ладоши, но из-за того, что рука Чонина была зажата в его, сделать это не получилось. — Люблю Париж. И тебя люблю. И тебя в Париже особенно. Чонин усмехнулся взбудораженности своего парня, внутренне ощущая то удовлетворение, что растекалось внутри от слов «тебя люблю». Каждый момент, когда Хенджин говорил ему это, Ян помещал в отдельный уголок в своей голове, чтобы к приятному воспоминанию можно было вернуться во времена накатывающей тревожности. — Йенн-а, — Хенджин потянулся, — я хочу фотку на фоне эйфелевой башни! — Но у тебя же есть, — закатил глаза Чонин, еще помнивший, как намучился с той фотографией. Огонечки, по мнению Хенджина, тогда горели как-то не так. — Хочу с тобой вместе! — Ладно, — согласился Чонин слишком просто. — И с поцелуем! — добавил Хенджин спустя секунду. — Неа, — запротестовал Чонин, но губы его растянулись в особой, любимой улыбке Хенджина — улыбке, говорившей: «я повозмущаюсь из вредности, но все равно сделаю так, как ты хочешь». Конечно, Хенджин задремал спустя пятнадцать минут на плече Чонина. И конечно, они сделали фотографию с поцелуем на фоне эйфелевой башни, для личного архива (и фотоальбома, который Хенджин начал готовить в качестве подарка на приближающийся день рождения Чонина). Огни главной достопримечательности Парижа светились особенно ярко в тот день. Но если бы спросили мнение Чонина, то он сказал бы, что главная достопримечательность Парижа — Хван Хенджин, глаза которого сияют ярче всех огней в мире, когда он смотрит на своего любимого человека.