Поклянись на улыбке

Палочки симметрично отбивали втоптавшуюся в слух дробь на поверхности малого барабана. Сегодня репетировали в основном первую часть «нашествия». Миша никогда не считал малый барабан хоть инструментом — бери, да и барабань. Были тут, конечно, некоторые нюансы... Но Карл Ильич говорит, что малый барабан — крайне важный инструмент в любом оркестре, а если говорит этот человек, спорить не положено. — Михаил, делайте переход от пиано к форте как можно более незаметно, но звук резче, суше, — вкрадчиво говорит со своего постамента Элиасберг. И Михаил послушно утыкается в ноты и играет чётче, но плавней переходит на громкий звук. Он сидит с краю, как и подобает барабану, но слышит, как где-то в центре зала мягко начинает свою партию флейта. Миша знает, что это она. Ксения совсем недавно появилась в оркестре. Она с семьёй укрывалась и работала в какой-то прачечной, но Серёгин отыскал её. Она была рада возвратиться в музыку. Приятное тепло разливалось в душе Миши, едва его ушей касался шлейф звука флейты. Ему виделись её ореховые глаза, в которых вечно почему-то была хоть толика живности в отличие от других. В нынешних событиях все вокруг погрязли в горе и печали происходящей трагедии. Михаилу было тягостно видеть это, не мочь улыбаться хоть чему-то, хоть пустякам. Хоть иногда позволить себе отринуть все проблемы и улыбнуться!... не встретив уныло осуждающего взгляда. Уголки губ Миши приветсвенно дрогнули, когда он впервые решил заговорить с Ксенией. Несмело, слегка. Мышцы лица там сладостно напряглись. Улыбка! Как он давно не давал себе улыбаться. И наконец получил ответ! Не скромный. Это была широкая улыбка, какой он не видал давно. Тогда они познакомились. Она попросила называть её Ксеней, а он... он просто любовался. И всё же Михаил ровно отбивал ритм седьмой симфонии.                               

***

Репетиция была долгой, утомительной... Но, хоть Ксения и не слишком могла анализировать музыкальные произведения, что-то трепетало в ней во время игры. Её возбуждала тихая, но настойчивая игра малого барабана. Так и виделись в ней все под одного бессовестные фашисты, и это отрезвляло девушку. Даже нежная флейта в этом фрагменте звучала остро, обличительно. Голос Карла Ильича был тихим и сухим, но даже в шуме разыгрывающихся оркестрантов его было слышно. Если он делал замечание, очень хотелось услышать его «да, именно так». Великий человек. Он редко улыбался. Быть может, только когда после репетиции они вместе с женой по-долгу смотрели друг на друга. Во время того, как он дирижировал, казалось, что в особые моменты он задерживал дыхание и на лице его отражалось глубочайшее выражение вдохновения. В эти мгновения у Ксении, как и у многих сидящих а этом зале, внутри становилось так легко, почти также, как те ощущения с бабочками в животе. Стук палочки. — Ксения, вот здесь чуть острее, стакатто. Прошу. Оркестр молчит, флейта звучит отточенно, пронзая тишь. — Да, вот так, — удовлетворённо кивает дирижёр. — Теперь все. Продолжим! Игра продолжается, позволяя девушке поверхностно погрузиться в мысли, чтобы была возможность считать паузы и размер. Флейтистка не любит, когда её кличут по полному имени. Она Ксеня, не Ксения, но Карлу Ильичу ведь этого не скажешь... А вот тому смущённому барабанщику сказала. Он взглянул на неё из-под непостриженных, но от того ещё более вьющихся волос и едва улыбнулся уголками губ. Она понимала парня в его смятении, ведь и сама чувствовала себя также. А потому приветливо улыбнулась в ответ. С того и началось их знакомство. Его звали Мишей.                              

***

Когда Элиасберг постучал палочкой и сообщил, что на сегодня они закончили, за высокими окнами уже наблюдались сумерки. Михаил выпустил из рук палочки и оставил барабан на своём месте. После этого тихонько подкрался со спины к Ксене. Та бережно укладывала блестящую флейту в футляр, словно новорождённого ребенка. Наконец защёлкнув своё сокровище, девушка обернулась и чуть вздрогнула, наткнувшись взглядом на Мишу. — Добрый вечер. Не будете ли вы против, если я вас провожу? Всё-таки поздно уже, — предложил парень, стараясь говорить как можно ровнее. Переферийным зрением он увидел смешливые глаза и ухмылку на лице Екатерины Прудниковой. Она давно играла в оркестре на гобое и была строга, а потому получить от неё улыбку было крайне сложно... Так что барабанщик ощутил твердь под ногами и увереннее очертил лик флейтистки. — Вечер добрый, — несколько мгновений спустя начала она. — Я отнюдь не против, хоть нынче и лето, всё равно уже темно. — Тогда пройдёмте, — Миша протянул перед Ксенией ладонь и, как только она вложила свою в его, они двинулись к дверям. На улице было ожидаемо темно. Ни фонарей, ни приветливого света из окон. Сейчас Ленинграду, как и людям, продолжавшим жить тут, было совсем туго. Так туго, что уже отключилось всякое электричество. Зрелище это было печальное, только от него уже можно было погрузиться в тоску, но Миша упрямо старался смотреть лишь на лик Ксени и ни на что более. Лишь только он его бодрил. Ксения была рада тому, что этот молодой человек вызвался её проводить, и сейчас она с удовольствием сжимала его крепкую ладонь, ощущая огрубевшую кожу там, где натирали барабанные палочки. Внезапно парень закопошился и вынул из кармана поношенных штанов подозрительный свёрток. — Два дня таскал, а Екатерине не попался, — заговорщецки шепнул он. — Это что? — не догадывалась девушка, замедля шаг. — То, что дороже золота, дорогая Ксеня, — Михаил развернул салфетку и показалось два ломтика чёрного хлеба. Флейтистка прикрыла ладонью раскрывшийся мимо воли рот, но быстро совладала с собой. — Это что же, вы не ели? — Я ел, но без хлеба, — пожал плечами Миша. — Очень уж хотелось мне вас порадовать, но денег нет, да и что на них покупать в эту пору?.. Ну вот мозгов на что хватило... Не откажетесь же? Ксеня покачала головкой. — Ох, не стоило оно того, Михаил. — Поверьте на слово, стоило. Примите же мой скромный... моё скромное подношение, скажем, — и он гордо протянул ей ломоть. Ксеня нерешительно схватила хлеб и поднесла его к носу. Ах, какой же у него прекрасный запах! Нынче он радует более любого подарка. Миша пристально следил за этим действом, а потом удостоверился, что она откусила маленький кусочек. Теперь шли, по маленькому кусочку жуя хлеб и посматривая на лица друг друга. Но тут же отводили взгляд, будто боясь попасться. Доев, они всё же стали разговаривать. Проблемы насущные обсуждать не хотелось, а потому говорили преимущественно о музыке. Ксения, оказалось, знала так много теории, что у Мишы голова шла кругом. Надо же! Это кому-то интересно. И он, слушая её умный лепет, думал о том, что ему по душе практика. Вскоре пара очутилась перед домом, в котором жила Ксеня. Они остановились, став лицом к лицу. — Можно высказать одну просьбу? — неловко спросил парень, взлохмачивая кудрявую шевелюру. — Проси, — легко кивнула девушка, за спиной теребя пальцы. — Обещай улыбаться мне всегда, дорогая Ксеня, — выпалил он. — Твоя улыбка так красива... — Обещаю! И ты... А ты клянись, Мишка, что в ответ всегда улыбнешься! Они разом засмеялись. — Клянусь, — выдохнул Миша. Ещё с минуту они любовались улыбками друг друга, а потом Ксеня неожиданно привстала на цыпочки и кротко клюнула его в щёку. И, громко топая ногами, убежала в дом, напоследок бросив весёлое «до завтра!» А Мишка ответил нечто подобное, ощупывая щёку, которая тотчас зарумянилась.