All of me loves all of you / Всем своим существом я люблю всё в тебе

      Наверное, скоро Майлд его возненавидит.       Потому что есть, за что.       Потому что он не может заставить себя вернуться к работе, днями пропадая в храме.       Потому что…              А вот как работать, когда у тебя трясутся руки, мутнеет в голове, а перед глазами постоянно возникает жизнь, которую ты почти не помнишь?              И, кажется, такая проблема не у него одного, потому что рядом с ним сидит не менее зачарованный Мью, который тоже вчитывается в древние манускрипты:              — А вот этого я не помню.              И смешно, и грустно, что теперь им нужно оперировать как будто двумя видами памяти: своей собственной и той, что иногда подкидывает им сюрпризы в виде почти галлюцинаций.              А еще и страшно, потому что кто знает, какая еще боль была в прошлом, но Галф все равно наклоняется к возлюбленному:              — Что там?              Тот водит пальцами по неровным строкам:              — Описание битвы, в которой я участвовал — причем достаточно подробное. И я даже был ранен!              Галф еле слышно вздыхает, хотя это было так давно, что уже почти неправда:              — Может и не надо? Это явно не те воспоминания, что принесут тебе радость.              — Возможно, ты прав, — тот перелистывает страницу, но потом все-таки откладывает книгу в сторону. — Почему-то почти ничего из этого не возвращается ко мне, а вот наши встречи в храме я помню все более четко.              Кожа на щеках начинает гореть от смущенного предположения:              — Возможно, это более важно для тебя, чем боевые регалии?              Мью трет шрам на руке, который стал достаточно сильно ныть в последнее время:              — Но его-то я помню! И ту битву тоже.              — Это потому, что событие сильно повлияло на твою жизнь и привело тебя к цели, — монах подходит к ним совершенно беззвучно все с той же понимающей полуулыбкой.              — Вы хотите сказать…              — Все верно: ты каждый день что-то делаешь, что формирует нить твоей жизни. Ешь, спишь, ходишь в магазин. Но события, которые являются ключевыми, случаются не так часто, поэтому именно их ты вспоминаешь в первую очередь.              — Получается, что я…              — Да?              — Я тогда решил, что закончу путь воина, и пришел в храм, чтобы немного привести мысли в порядок, потому что рушилась привычная жизнь, которую я знал.              — И? — Пассакорн все еще улыбается.              — И встретил там Галфа.              Теперь у него перехватывает дыхание: так странно и немного жутко слышать о том, что ты настолько важен для кого-то другого, что стал узелком на его линии жизни.              А его воин продолжает медленно вспоминать:              — Он тогда был таким красивым в своей простоте, что я не мог отвести глаз.              Смущение вновь горячим разливается по телу, вынуждая начать отнекиваться:              — Это ты был красивым, а не я! Не забывай! У меня было твое лицо.              Но Мью почему-то качает головой:              — Я не про внешность. От тебя веяло таким умиротворением, что это был как глоток прохладной воды в пустыне. Я, который живет от боя до боя, и ты, который посвятил свою жизнь созиданию, а не уничтожению. Ты сидел, склонившись над листами, и от усердия даже высунул кончик языка, когда что-то писал. А я просто стоял и смотрел, не понимая ничего — просто любуясь.              — А дальше что было? — голос становится хриплым от волнения.              — А дальше я сбежал, — его воин смущенно дергает плечом. — Меня к такому не готовили.              — К такому?              — Что жизнь — это не только поле битвы, на котором тебе достается лишь то, что ты захватил.              Волнение заставляет его губы дрожать:              — Меня захватить ты не хотел?              Мью качает головой, улыбаясь:              — Я хотел, чтобы ты был со мной по своему желанию. И когда это понял, я вернулся, чтобы убедить, что я достоин.              Его рука как будто сама тянется, чтобы коснуться лица в узнавании, чтобы наложить те воспоминания на нынешний облик:              — Прямо как в этот раз, — и тоже позволяет образам заполонить голову. — У меня сердце замирало каждый раз, когда я тебя видел. Такой красивый и сильный, что дух захватывало.              Ладонь ложится сверху на его руку в нежности:              — Это ты был красивым, а не я! Не забывай! У меня было твое лицо.              Галф не может удержаться от счастливого смеха, когда ему возвращают его же слова:              — Эй!              — Скажешь, что я не прав?              Он с трудом переводит взгляд с любимого лица на монаха, который все еще наблюдает за ними:              — А все вот так меняются при перерождениях?              Тот еле заметно улыбается:              — Нет, только те, кому это нужно.              Галф теряется:              — Но вы говорили, что это потому, что мы сильно любили друг друга.              — Так и есть, но для тебя это еще один урок, который нужно выучить.              — Какой?!              Но, кажется, на сегодня консультация закончена, потому что Пассакорн наклоняет голову, прощаясь:              — А это вам необходимо выяснить вдвоем.              Он потерянно смотрит на Мью, который тоже озадаченно хмурится:              — Что он имел в виду?              — Не знаю.              Их руки все еще соприкасаются, и в этом жесте столько много силы и поддержки, что его сейчас не пугает очередная загадка от вселенной, на которую (ему) им нужно ответить.              Сейчас один вид манускриптов вызывает у него головную боль, и его соулмейт как будто чувствует это, поэтому притягивает к себе, укладывая голову на грудь:              — Давай закончим на сегодня.              — Но…              — Ты устал.              — А ты как будто нет!              — И я устал, — тот соглашается, — поэтому нам обоим стоит отдохнуть. Отвезти тебя домой?              Да, вроде бы звучит здраво, но его душа истосковалась и в той жизни, и в этой, поэтому Галф цепляется обеими руками за широкие плечи:              — Давай еще немного тут побудем.              — Спина же будет болеть, если так долго сидеть, — тихий смешок щекочет его ухо.              — И пофиг! — и еще сильнее притирается, чтобы слиться, чтобы раствориться в запахе, который пробивается через парфюм и аромат стирального порошка.              Тот запах, который он помнит до сих пор: чуть горький запах пороха, чуть соленый запах крови, чуть сладкий запах пота, чуть терпкий запах самого Мью.              И Галф удивленно охает, когда сильные руки подхватывают его, поднимая со стула:              — Что ты делаешь?!              — Забочусь о твоей спине, конечно же.              — Но твоя рука!..              — Поверь мне: она счастлива, что ей досталась такая прекрасная ноша. И вполне в состоянии доставить тебя до комнаты отдыха.              — Комнаты?..              Его глаза удивленно расширяются, когда Мью плечом толкает дверь совсем рядом с библиотекой, за которой и правда находится простая кровать и шкаф:              — Я останавливался тут, когда приезжал подумать. Мне кажется, никто не будет против, если ты немного тут полежишь.              Его бережно укладывают на постель, а сердце бьется как безумное, пока рука тревожно хватает за запястье:              — Мы.              — Что?              — Мы, мы можем тут отдохнуть вместе.              Темные глаза пристально смотрят на него:              — Ты уверен?              — А ты?              Они перекидываются сомнением как мячиком для пинг-понга в страхе, что кто-то из них струсит и сдаст назад, но Мью медленно кивает:              — Я для себя уже все решил, но пойму, если тебе нужно еще время.              Галф нервно смеется, потому что ситуация на грани абсурда: тот, у кого никогда не было отношений с парнями, предлагает ему не спешить, в то время как сам все решил. Но на удивленный вопросительный взгляд лишь тянет за руку на себя:              — Я уверен.              Тот почти падает на него сверху, но в последнюю секунду упирается руками по бокам, чтобы не раздавить своим весом:              — Так будет не очень удобно отдыхать.              Дурея от собственной смелости, он прижимается к удивленно приоткрытому рту губами и вынуждает на себя лечь, чтобы каждой клеточкой ощутить приятную тяжесть:              — А кто сказал, что мы будем спать?