C'est la vie

— Свалили, мяу, с дороги! Неугомонные железяки, недовольно жужжа своими неповоротливыми конечностями, остервенело кидались в ноги, слепо желая остановить нежеланного гостя. Гул лязга неприятно отдавался от узких стен; отскочившие пули прыгали между роботизированных тел, мелькая на периферии зрения. Имитация собаки, до тошноты жёлтая и яркая, будто одним своим видом желающая ослепить все живое вокруг, противно поскуливала, острыми когтями пытаясь вцепиться в несуществующую плоть. Уже отчасти сломанная пасть безнадёжно кусала ткань, оттягивала и противно жевала, оставляя после себя заметные следы. Один замах металлической ноги, плотно обтянутой чёрной кожей штанов, и бодцы чересчур громко звякают по железной башке псины; отлетевшая часть некогда разумного механизма откатывается в сторону, оставляя забытое тело содрагаться мелкими искрами тока. — Не убегай далеко, милашка! Я хочу глянуть новости! Шальная пуля лихо залетает в зарядную камору и патронник насмешливо крутится, мелькая всеми шестью пулями. Тратить так много на обычный мусор, ярко выкрашенный в алый цвет и раздражающе лыбившийся, не было желания от слова совсем, но торчать в этой промозглой дыре больше положенного не хотелось. Выкрасть бывшего главу одной из Семей, а ныне преступника вселенского масштаба, должно было занять от силы пару минут, но раздражающая свора бесполезных роботов, бездумно наставленная на каждом шагу, усложняла довольно простую задачу. Квартет из пуль легко прошёл сквозь яркий экран, охваченный мелькающими серыми помехами; громоздкие конечности безвольно опустились на пол, дернувшись в последний раз. Наконец, блаженная тишина окутала коридоры бетонных стен, лишь изредка нарушаемая проблесками тока в разодранных проводах. Непринуждённым взмахом револьвера, пуля из патронника выскакивает к потолку и быстро оказывается во рту, тихо позвякивая об острые зубы. Ощущение холодного железа на языке расслабляет, оставляя после себя лишь приятное послевкусие победы и лёгкой горчинкой напоминая о первостепеной задаче. Тихий хмык пробуждает затянувшееся спокойствие, и звонкий лязг шпор эхом разносится по помещению. В длинном подобии лабиринта была лишь одна камера, прятавшая в себе нечто ужасное, раз никто из Гончих не хотел самостоятельно стоять на её страже. Хотя, по словам певицы-галовианки, там был всего-лишь её брат. — Э-э-эй, Главный Преступник Всея Пенаконии и ещё Миллиардов Миров, ты готов выйти отсюда?! Эти железные очаровашки, честно сказать, поднадоели мне до глубины души! Ты бы знал, как долго пришлось с ними возиться! Смешки сливаются со звоном уверенных шагов и хрустом остатков разбросанных проводов; взгляд непроизвольно блуждал по голым обшарпанным стенам, пока рука бездумно игралась с револьвером, вращая его из стороны в сторону. За кражу преступника ему ведь даже не заплатят. Щенячие глазки первопроходца и грустные речи певицы разжалобили его, заставляя не только безвозмездно помочь, но и всполошить ни на минуту не утихавшие мысли о своей собственной семье. Ведь имея шанс их спасти, разве он упустил бы эту возможность? Смог бы предотвратить то, что случилось: спрятать бы в другом мире, наполненном свежей прохладой и спокойствием; убить бы каждого из IPC, с особой жестокостью напоминая, что они вовсе не боги; лишить бы жизни себя, чтобы Грей, Ник и маленькое по-детски ярко-горевшее солнышко остались живы, радуясь каждому моменту на этом свете? Хотя, впрочем, его семье не хотелось погрузить всех в общий сон, лишая реального будущего. Одним словом, не повезло певичке с братом. — Эй, пернатый! Твоя кровиночка решила спасти тебя, позабыв про грехи, поэтому тебе лучше поднять свой аристократичный зад и проследовать за мной на Экспресс, прямяком в объятья твоей сестрицы! Пуля благополучно проглатывается, мигом забытая. Заветные прутья большой, словно для буйной курицы, клетки в конце помещения дружелюбно представляли цель его визита, радуя скорым уходом из этого мало приятного места. Не дожидаясь ответа от странно молчаливого братца певицы, удобно встроенный в руку пистолет легко разбивает хлипкий замок, висевший на решётке. Обезображенная железка удрученно падает, освобождая пленника, который, по всей видимости, не горел желанием покидать мрачную камеру. Ускоренным шагом он оказывается у тонких прутьев, с недоверием рассматривая камеру: из маленькой дырки в стене, всерьёз названой окном, дул холодный ветер. Ночи на Пенаконии были далеки от счастливого представления жителей, привыкших к сказочно теплым дуновениям ветра; многие же за такой короткий срок, лишь неделю как очнувшись ото сна, не могли привыкнуть к не особо благоприятной погоде. Дожди шли чаще, Грёз становилось все меньше, и многие, как оказалось, такую цену платить не хотели. Стоящая в углу небольшая кровать сияла белизной, а девственно-аккуратные простыни ясно давали понять, что на них никто не лежал. Галовианец что, спал на полу? Эти крылатые все так делают? — Эй, парень! Если ты вдруг не заметил, путь свободен. Застывшее тело забилось в угол, не издавая ни единого звука. Неаккуратные, грязные волосы мешали разглядеть поникшее лицо; крылья, без половины перьев и в мелких каплях крови, плотно прикрывали глаза; чужие губы, заметно покусанные и сухие, лишь немного приоткрывались вздохнуть холодного воздуха, выпуская еле различимое облако пара. Когда-то сшитый под заказ белоснежный костюм пылился где-то в комнате улик, забытый всеми, будучи замёнен на стандартную свободную светлую рубашку и штаны, подходящие лишь для дней на Каракалли, небольшой планеты, славящейся своим отвратительно жарким климатом и мелкими наглыми зверюшками. — Я не собираюсь торчать здесь и ждать пока ты встанешь, милашкин сын. Дверь в камеру противно скрипнула, широко открываясь и выпуская в затянувшуюся тишину цокот шпор. Недавно устрашающий противник, лишь своими сладкими речами заставлявший уверовать в Порядок, превратился в молчаливое подобие себя, будто потускнев на пару тонов, из ярко горящей звезды обратившись в бледную тень. Как жалко. — Я Бутхилл, пернатый, Галактический Рейнджер. Возиться с тобой желания не имею, так что вставай на свои двои и топай за мной к своей сестре. — Уходи. Тихий голос звучал надломленно и жалко, и, судя по стыдливо вздрагивающим крыльям, сам притихший галовианец прекрасно это осознавал. Тонкие бледные руки, заходившиеся в мелкой холодной дрожи, сильнее обняли трусливо прижатые колени, глупо надеясь стать менее заметным. Бутхилл насмешливо вскинул бровь, не постеснявшись громко хмыкнуть. Куда же делась былая самоуверенность? Не этот ли человек хотел возглавить бесконечный сон? Пару шагов хватило, чтобы сидящее в углу вялое тело дернулось, ниже опуская голову и сильнее прикрываясь своими потрепанными крыльями; некогда ухоженые, всегда в надлежайшем виде белокурые волосы, сейчас растрёпанным каскадом свалялись на поникших плечах. Приклонив колено и присев, рейнджер грубо схватил настороженно застывшего галовианца за чёлку, быстрым движением убрав её бесцеремонно в сторону, тут же слабо постучав костяшкой по грязным крыльями, стараясь не касаться голой плоти и свежих ранок. — Открываем глазки и радуемся новому дню на Экспрессе, пташка. Чужие крылья угрожающе быстро вспорхнули по бокам, открывая вид на озлобленные золотистые глаза, заметно уставшие и потухшие. Мгновение проморгавшись, золото возмущения в радужках сменилось медовым опустошением и апатией; безразличный взгляд с каплей недовольства оглядывал металлическое тело, не останавливаясь ни на секунду, бегая снизу-вверх. Мельком мазнув по чёрной шляпе с птичьим пером, оценивающий взор отвлёкся, напряжённо уставившись на железное бедро, привлеченный кожаной кобурой револьвера. Заливистый, хриплый смех заполнил напряженную тишину, заставляя потухшее солнце в глазах напротив растерянно встретиться с искрами самодовольства в серой радужке. Светлые брови мрачно сдвинулись, явно выражая неприязнь на миловидном лице, которое лишь секунду назад было охвачено мало заметной паникой. Не желая выставлять на показ ещё больше своей несдержанности, песочные проблески зари скрылись под густыми ресницами, спрятав на дне ясно различимую тревогу. — Зарянке стоит забыть про меня. Бледная безысходность во взгляде тускло поблескивала от звездного света, а нарочито равнодушный голос дрогнул, объятый приглушенной печалью и молчаливым повиновением. Застывшие в ломаной фигуре очертания былой веры, рухнувший замысел которой лежал тягучим грузом на поникших плечах, невидимыми руками касались неприкрытой кожи, оставляя незримые ледяные ожоги. Смирение перед беспросветным неизбежным; перед путем, выбранным собственными руками; перед идеальным завтра, представленным извне, кем-то могущественным и всевидящем, кем-то, кто может спасти любую душу, одарив оную покоем и порядком, отягощало взволнованно бьющееся сердце, любяще сжимая шею, медленно лишая заветного кислорода. С раннего детства судьба одного из двух маленьких, наивных и искренних близнецов, только-только открывавших неизведанный мир подле себя, теряя и приобретая, была предопределена. Кто-то должен был исполнить то, ради чего был создан. — Мир Грёз изломан, лишенный былой красоты и величества; Пенакония медленно, но верно выжигает себя изнутри; Павший Эон, в котором я видел единственное освобождение, бесследно исчез. Мои попытки спасти свой дом лишь глухо рассыпались на миллионы осколков… Воспарить в небеса будущего, забыв о прошлом, о Порядке и Вечном Сне, способных спасти каждого, я не в силах. Моя неминуемая смерть наступит совсем скоро — и я не в праве сопротивляться. Крылья устало поникли, едва заметно касаясь мраморной кожи, в бессознательной попытке укрыть в теплой, трогательной безмятежности; на секунду вернуть в спокойное прошлое, наполненное десятками мягких игрушек и различных приторных сладостей; укутать в объятиях нежно любимой сестры, крепко сжимающей и шепчущей в ответ обещания хрупкого невозможного; спрятать в беспечной тишине ночей, нарушаемой лишь умиротворонным сопением двух детей, крепко прижавшихся к друг другу; успокоить в ярких звездах над головой, дарящих надежду на благое завтра — всё это, когда-то бывшее неценимой обыденностью, глухой болью отдавалось в сердце, комом перекрывая горло и щипля нос. Медленно движущаяся железная рука морозит кожу, навевая картинки прошлого: бунтарского, беззаботного времени, когда верхом мужественности и самостоятельности являлись два маленьких прокола в молодом крыле. Пара металлических гвоздиков, ныне пылившиеся в неизвестные углах, всегда блистели яркими звездочками, вызывая лёгкое недоумение у всех, кто когда-либо видел их, заставляя тактично не задавать вопросы, но неприменно становлясь темой обсуждения где-то за дверями. Теперь же надежда заиметь обратно собственные украшения и солнечный венец, отобранный без надлежащего сопротивления, безмятежно таяла, заставляя смириться с безмолвным лишением дома. Ледяное касание двух пальцев ко лбу медленно давит, заставляя аккуратно вскинуть голову, встречаясь с ярко-красными зрачками, непрерывно смотрящими в упор. Брови на чужом лице лишь слегка нахмурены; веселье, пару мгновений назад ярко свитившиеся вместе со злорадством, ушло, сменившись на заметное недоумение; смех, раздражающий своей хрипотцой и высокомерностью, стих, погружая сырое помещение в тишину, медленно заполняющуюся давящим молчанием. Острые зубы негромко щелкнули и в золоте радужки мелькнуло возмущение. — Пташка, — стальные серые глаза, будто дуло револьвера, целились глубоко в душу, затягиваясь прозрачной дымкой подавленной печали, — твоя сестра — единственная, кто готова всегда оставаться рядом. Ей не интересны собственные безопасность и благополучие; ей безразлично на будущее — она лишь нуждается в брате. Брате, который был всем, любил и оберегал её. Вы — единственное, что осталось друг у друга. Простодушная девочка всегда будет любить наивного мальчика, желающего дотянуться до звёзд. Перо резко качнулось в след за кожаными полями чапо, стремительно спущенными ниже и прикрывшими опустошенные глаза. Воспоминания о самом важном в его жизни, найденной семье, без сожаления убитой омерзительными людьми, жгло уже неживое, металлическое сердце, лишая дрогнувший голос уверенности. Если бы маленькая, ни в чем не виновная, ярко сверкающая своими глазками-бусинками на восходящее солнце девочка ждала его где-то в родном доме, всегда наполненном жизнью и радостью… Возможно, многое бы сложилось иначе. Рука бесшумно отталкивется от пола, помогая выровняться во весь рост. Нерушимая тишина не угнетает, ощущаясь как неизбежное, всевозможные мысли покинули голову, оставляя после себя безмятежную пустоту. О несбыточном мечтать не позволительно, оттого, пару раз проморгавшись, стараясь снять пелену сожалений, намеренно равнодушные глаза встречаются с опечаленным солнцем, тускло горевшим на утонченном лице. Бледное тело слегка трясло, тонкие руки сильнее обхватили колени; глаза, не моргая, смотрели на рейнджера, не выражая ничего; смирение и безысходность несмываемо въелись в мраморную кожу, оплетая сердце, превращая некогда живого галовианца в безвольную статую. Окинув в последний раз взглядом преступника, Бутхилл выдохнул, протягивая руку. — Постарайся ради Зарянки, Воскресенье. Она не заслужила потерять своего единственного брата. Секундное колебание сменяется холодной кожей на железе; чужая рука ощущается невесомым морозным снегом, заставляя отвести взгляд от касания. С рывка лёгкое тело поднимается, слегка покачиваясь на неустойчивых ногах и застывает, не смея сделать шаг. Мутные отблески первых лучей избегают встречи с серой бахромой, спрятавшись под запутанной чёлкой; легкая зябкая дрожь сильнее овладевает худым телом, заставляя поникшие крылья стыдливо дёрнуться в попытке сохранить немного тепла; оледенелые пальцы медленно сжимают железную руку в бессознательном желании согреться. Красный плащ неожиданно ложится на трясущиеся плечи, заставляя в тот же миг бросить чужую ладонь и ухватиться за края, кутаясь; в голове укоризненно звенела пустота, приглушенная желанием обрести потерянные частички тепла. Мыслей не было, как и тягости на сердце — все беспокойства отступили на шаг, наконец, давая возможность глотнуть морозного воздуха. Железная фигура молча разворачивается, неспешно звякая обувью; седые длинные волосы тихо покачиваются, потревоженные ветром. Через мгновение к звону бодц присоединяются глухие шаги, ступавшие вровень сапогам; нерушимая тишина не прерывается пустословием, давая возможность насладиться безмолвием. За прутьями окна переливалось ночное небо, приветливо поблескивая далекими звездами и неизведанными планетами. Где-то на Экспрессе, смотря на бесконечные хороводы созвездий, Зарянка мяла подол белоснежного платья, обеспокоенно ожидая встречи с любимым братом.