Someone to die for

      — А это обязательно? — спросил Казума, когда они уселись на скамейке в городском парке и Ято вынул две бутылки саке, явно позаимствованных из ближайшего супермаркета. Спросил, но протянутую бутылку взял.       — В прошлый раз, кажется, помогло, — Ято первым открыл бутылку. — Забей, у тебя не будет ни похмелья, ни зависимости. А легче станет.       — Ненадолго.       — Хотя бы.       Мысленно согласившись с ним, Казума открыл свою бутылку и отпил прямо из горлышка.       — Итак, психичка… — подсказал Ято.       — Она не психичка.       — Виина…       — Не смей называть ее Вииной! — вскинулся Казума. Ято рассмеялся.       — Да уж, похоже, тебе становится лучше. Так что она?       — Мне не становится лучше, — отрезал Казума, печально уставившись на свое имя. — Виина… Бишамонтен-сама меня изгнала.       Ято нервно хохотнул.       — Опять? Ну и характер у этой женщины… стоп. Ты хочешь сказать, она очнулась?       Казума кивнул.       — Увидела тебя?       Он снова кивнул.       — И новое имя на тебе почуяла?       — Именно! — Казума болезненно исказил губы. — Я сам виноват. Я заговорил с ней. Я не мог молчать, не мог просто носить это в себе, и подумал, что раз госпожа спит, то не услышит… а я скажу… и мне станет легче… я был таким эгоистом! Я всегда был таким эгоистом! Я признался ей, что предал ее, чтобы сбросить часть своей боли, а она все услышала!       — Мда, — протянул Ято. — Знаешь, я удивлен, что ты вообще вернулся живым.       — Лучше бы она меня убила, — мрачно сказал Казума.       — Эй, не надо таких мыслей! — Ято толкнул его в бок. — Ты же ее знаешь. Она вспыльчивая, но отходчивая. Сначала прибьет тебя мечом, потом расплачется и извинится… ну, сам знаешь.       — Это была божья кара, — Казума дотронулся до своей груди, где теперь наискосок тянулся шрам. — Я заслужил это. Я причинил ей столько боли и продолжаю причинять… и я смею любить ее не только, как бога и свою госпожу…       Ято хотел напомнить, что Бишамон тоже причиняет ему боль, но прикусил язык — не стоило. Казума страдал, но именно эти страдания удерживали его на плаву. Поэтому он стал священным сосудом, поэтому ни разу не подвергся скверне, поэтому сейчас идеально подходил для того, чтобы прикончить его отца: шинки, который готов пожертвовать собой без капли страха и сомнений.       Пусть даже ради той, кто никогда не полюбит его в ответ.       Или полюбит? Или уже любит? Ято задумался; в женщинах и их логике он не разбирался совершенно, женщины неустанно поражали его: Хииро, Кофуку, Бишамон, Сакура, Томоне, которая уже стала Маю, Хиёри… Они говорили одно, а делали другое. Они часто сами себе противоречили. Иногда они казались милыми, как Кофуку, а после обращались в настоящее стихийное бедствие. Иногда — наоборот: стихийное бедствие вроде психованной буйной Бишамон могло горько плакать над раненым Казумой и просить прощения, и куда только делась тогда вся ее ярость…       — Я ей даже немного завидую, — проворчал Ято, вытягивая ноги.       — Виине? — встрепенулся Казума. — То есть… госпоже… то есть, она уже не моя госпожа… Бишамонтен…       Он уже ополовинил бутылку и его щеки горели румянцем, а глаза затуманились, но хотя бы отчаяние из них исчезло.       — Угу. Ей. Хотел бы я, чтобы меня кто-то так же любил… хотя нет, я не хотел бы, чтобы Хиёри решила умереть за меня, — испугался он. — Наоборот, я бы защищал ее любой ценой! Но… понимаешь… такие чувства, как у тебя к ней — редкость. Или даже не редкость, а единственный случай… Это восхищает. И немного пугает.       — Если бы Виина могла ответить на мои чувства! — горько вырвалось у Казумы — он уже достаточно опьянел, чтобы сказать такое, еще и назвать уже-не-свою драгоценную госпожу данным им лично однажды именем.       — А разве не отвечает? — Ято вскинул бровь.       — А разве отвечает? Хотя… какое я имею право… особенно теперь… — Казума запустил пятерню в волосы. Ято хлопнул его по плечу, отвлекая от самобичевания.       — Она тебя любит! — авторитетно заявил он. Казума распахнул глаза так изумленно, будто Ято только что превратился в аякаши.       — Л-л-любит? М-меня?       — Не то чтобы я разбирался в женщинах, — честно признался Ято. — Но я их, сам понимаешь, знал достаточно, — врал он безбожно, — и то, как Биша общается с тобой… да ты вспомни. Я видел вас всех в компании, в смысле, ее, тебя и ваше остальное семейство. Она смотрит на тебя совсем другим взглядом, чем на Кураху… или кого угодно на «-ха». Говорит с тобой другим голосом. Таскает тебя за собой везде. И даже когда она на тебя злилась, не забрала имя.       Казума дотронулся до своей руки. Имя однажды уже слетело с кожи, зависло в воздухе рядом пылающим знаком, такое важное, такое дорогое, его бесценный дар и столь же бесценное проклятие… Но оно вернулось, не отнятое.       «Становись хоть норой, мне плевать», — сказала тогда Виина. Будто это было пророчество, он же стал норой…       — Вот представь, — продолжал болтать Ято. — Приходит к психичке, допустим, Кураха, и кается, что он стал норой. Что бы она сделала?       Казума задумался. Представить, что Кураха стал бы норой, было сложно, шинки-лев был предан госпоже бесконечно и относился к ней с отеческой теплотой, но если бы его точно так же, как самого Казуму, вынудили обстоятельства… Тогда Бишамон разозлилась бы, конечно. Она была богом войны, неудивительно, что она была вспыльчива. Она бы накричала на Кураху, и… забрала бы его имя. И, наверное… все?       А еще Кураху бы она не ударила.       Казума дотронулся до своей щеки, которую обожгла пощечина. Уже давно не было больно, и тогда было не очень больно, но он даже не задумался: так не бьют чужих. Бишамон никогда, ни единого раза не поднимала руку на своих шинки. Для всех богов, которых он знал, такое было чем-то невообразимым. Шинки — люди, находящиеся под божественной опекой. Инструменты, слуги, подчиненные, члены семьи, друзья, воспитатели, учителя… но даже если они воспитывают бога или учат его чему-то, они остаются ниже рангом. Они не равные, и потому божество заботится о них и ни в коем случае не позволяет себе их обижать.       Так, как Биша ударила его, женщины бьют мужчин, которые нанесли им оскорбление. Чаще всего тех мужчин, к которым они испытывают чувства.       — Ято, — спросил Казума, — тебе давали пощечины?       — А? — Ято удивленно моргнул. — Ты хочешь сказать, что психичка дала тебе пощечину? Я так и думал, ты не мог после всего уйти от нее абсолютно целым… но это же как раз все и объясняет! Она обижена, вот и все. На самом деле я бы тоже обиделся, если бы Юкине вдруг получил имя от другого божества, а ведь я в Юкине не влюблен.       — Обижена… — Казума закусил щеку изнутри так, что ко вкусу саке добавился металлический привкус крови. — Я бы так хотел рассказать ей, зачем это все… хотя бы попытаться оправдаться… вымолить прощение… но если я расскажу, разве она останется в стороне? Она еще не оправилась от ран…       — Да уж, — посочувствовал Ято. — Тяжко тебе. Но, послушай, Казума, — его тон изменился, став серьезным, и взгляд стал серьезным, и, подняв на него глаза, Казума вдруг осознал: пусть на вид Ято его ровесник, а то и младше, но на самом деле он прожил на свете очень-очень много лет, и ему известно гораздо больше, чем можно вообразить… а еще он прав, потому, что он бог.       Боги всегда правы.       — Иногда бывают встречи, посланные судьбой. Ваша с Бишамон — именно такая. Скорее всего, твоя любовь к ней уникальна, но и она любит тебя. Это не просто привязанность, и поэтому, когда она остынет и успокоится, ты должен снова поговорить с ней. Когда закончится Оохарай и когда мы победим моего отца… и не смей думать, что в битве с моим отцом ты умрешь. Черта с два я дам тебе умереть, а если придется — после всего притащу тебя к твоей психичке за шкирку, оба попросим у нее прощения и все объясним!       — Если ты выживешь, — уточнил Казума.       — В тебе бутылка саке, как в тебе еще остается место для пессимизма? — хохотнул Ято. — Все норм, Хиёри меня помнит.       — «Норм»?       — Так говорят люди, это значит «нормально»… не будь занудой.       Казума допил бутылку до дна, и, подтянув колени к груди, обхватил их руками, сворачиваясь в клубочек. Опустил голову так, чтобы спрятать лицо, пылающее пьяным румянцем. Ято прислушался — всхлипов не было слышно.       Надо же было парню так вляпаться — он не уставал поражаться. Томоне бросила Ято однажды всего лишь потому, что у него были потные ладони… не только, но это было одной из причин. Казума же, несмотря ни на что, даже не подумал бы бросать Бишамон, он цеплялся за нее изо всех сил, он был готов на все ради ее спасения, хотя она бы не умерла навсегда. Что бы ни делала Биша, Казума воспринимал это, как единственно верное решение. Всегда обвинял себя, а не ее, даже если виновата была она. Всегда ставил ее на первое место, а себя — хорошо если на третье.       И Мага он хотел убить совсем не ради того, чтобы избавить Небеса от этого бедствия, и уж точно не ради того, чтобы помочь Ято. Просто Маг угрожал Бишамон и чуть ее не убил.       Эта любовь делала Казуму очень сильным, но также и очень слабым… и все же силы его чувства придавали ему больше. Намного больше.       Оставалось надеяться, что психичка-Бишамон действительно его простит, а если нет — Ято сделает все, чтобы простила.       Если они выживут, конечно же.              Хорошее такое уточнение — если.