Не по регламенту

Никита до побелевших пальцев сжимает обтянутый кожей руль и, пытаясь унять нарастающую панику, всматривается в дорожную полосу, пока автомобиль лениво везет его в пункт назначения. Точнее, на сеанс к психологу. Частнику. Зачем он вообще договорился о встрече? За тем, что вечером схватил страх. Удушливый такой, противный до ломоты в коленях. Кровать отпечаталась запахом пота, пока руки беспорядочно вбивали в поисковике небезызвестный сайт с подбором специалистов. Парень дёрнул пару раз пальцем и остановился на учётной записи молодого психолога. На аватарке располагающе улыбалась фотография парня с широкими линзами очков и неуместной цепочкой на шее. Особо долго не думал. Отправил заявку. Никита никогда не был проблемным мальчиком. По крайней мере, так считали все: начиная от воспитателей и педагогов, заканчивая соседкой с пятого подъезда. Потому что проблемные привлекают к себе внимание, бросаются с кулаками и ломают чужие пальцы. А Никита просто скромный, терпеливый, кусающий свои губы, дёргающий волосы на собственных руках и немного нервный. С непонятной пеленой грусти, застилавшей глаза, от чего у каждого второго взрослого сжималось сердце в готовности пожалеть. В детском взгляде с раннего возраста прослеживался оттиск горечи и обиды. А другие дети таких не принимают. Потому что таких, как Никита, как правило, гордо ставят в пример: учатся себе, принося домой четвёрки-пятёрки, никого не трогают, лишний раз голос не подают. Боятся. Таких дети не любят: бессовестно портят тетради, отбирают портфель, толкают в школьные шкафчики и смеются. Приходилось подстраиваться, взращивать в себе сопротивление и учиться давать отпор, чуть ли не устраивая арену в стенах, пропитываемых знаниями. Дома такое сопротивление не приветствовалось — наоборот, это был антоним того места, где он жил, потому что встречали его только гнетущее молчание и неприязнь, нанизывающие детскую ранимость. И даже кровоподтёки на бледном мальчишеском лице, оставленные одноклассниками, не рушили негласное правило их дома — жалеть себя нельзя. Не по мужски это. Всякий раз внутри что-то безвозвратно ломалось, стоило отцу проявить хоть каплю эмоций по отношению к маленькому Никите, потому что всякий раз эмоция — презрение, неудовлетворенность и даже брезгливость. Никита вырос в семье психопатичного отца и жертвенной матери, с которых по воле судьбы-злодейки черпнул понемногу для фундамента своей зародившейся личности. Но мама ласково называла это союзом льва и стрельца. Никита же, будучи в осознанном возрасте, считал это несчастным сплетением обстоятельств, позволивших встретиться потерянному парню с улицы и залетевшей от него школьницы. Правда, биография родителей особо не убавляла копившееся меж рёбер чувство вины. Он только молча наблюдал, как мать, абсолютно разочарованная в семейных ценностях, тихо плачет, смаргивая жирные и чёрные от туши слёзы, пока отец сокрушается в попытках хоть немного исправить абсолютное разочарование в самом себе. А когда мама уходила, принимались уже за него: отцовские руки больно били по щекам, тянули уши, оттаскивали в другую комнату, заставляя стоять в покрывшемся путиной углу по несколько часов. Никита только ковырял своим детским пальчиком паучьи нити и радовался, что досталось не маме. Его ведь бьют не по-настоящему, не так, как отец бил своих друзей, притащив их на застолье с водкой и солёными огурцами; не так, как наркошу с соседнего подъезда, отгоняя того от детской площадки. Только детское восприятие мира не сразу дало осознать, что в его жизни что-то не так — всегда казалось, что семейные принципы и устои у всех одни и те же. Насилие нормализовалось: отцовские кулаки воспринимались за истинный язык любви, закрепляющийся справедливым воспитанием. Заслуженным. Потому что отец учил быть мужиком. До тех пор, пока учительница младшей школы не ужаснулась от синяка на левом предплечье, едва заметив его, когда Никита пришел в школу в белоснежной рубашке с коротким рукавом. Пришлось краснеть и врать. Мама ведь всегда боялась общественного порицания и тщательно скрывала все семейные проблемы, стараясь удержать их за стенами дома, пока та ползла трещинами. Потому и рубашки были только белоснежные. Тогда он впервые осознал всю несправедливость его положения. Тогда на детском лице блеснули нотки обиды и непонимания, а сердце резануло ощущение отцовского предательства. Для уже взрослого парня самым забавным в воспоминаниях из этого эпизода кажется собственная реакция — он испугался, что запачкал школьную форму и подвел родную мать в попытках утаить маленькие секреты их семьи. Не то, чтобы у него были проблемы сейчас… Хотя да, были. Просто кажется, что справиться самому более, чем реально — он уже достаточно взрослый парень. Не мальчик, плачущий в подушку и изо всех сил сдерживающий желание сломать собственные пальцы. Скорее, была какая-то разочарованность в оказании услуг в сфере психологии. Натянутая улыбка и располагающая к себе интонация только отталкивают. Пугают своей неискренностью. Либо сам Никита сквозит своим недоверием и страхом произнести вслух всё самое сокровенное и потаённое. Потому что о таком рассказывать не принято. Мама так говорила. Уже стоя напротив парадной с дверьми высотой под три метра и потрескавшейся краской, грудью ощущает, как в ней селится сомнение и непонимание. А что, собственно, говорить? Не пересказывать же всю биографию, которую он успешно прокрутил у себя голове, пока вжимал педаль газа. В любом случае, надо со всем этим что-то делать. Мысли перечеркивает жалобный скулёж затворки, и на пороге встречает высокий парень с собранными в пучок светлыми волосами. В классических штанах и в белоснежной рубашке. Очки торопливо ползут к кончику носа, на что юноша, подправляя, улыбается и тянет руку в приветствии. Наверное, он не сильно старше. Если не ровесник. — Никита? — рука у него теплая и мягкая. — Да. Психолог отходит в сторону, пропуская парня вперед. Указывает на небольшой коврик и обувницу. Никита послушно стягивает кроссовки. — Можете выбрать, — кивает в сторону полки с тапочками. Парень надевает самый большой размер, чтобы хоть в ногах не ощущать эту зажатость и давящие на психику стены. Хотя помещение не сказать, что тесное. Вполне себе просторное, только освещение желтовато-тусклое, а потолки — чересчур высокие. Нелепо размещены декоративные элементы: рядом с тапочками располагается комод с небольшим зеркалом, украшенным самодельными открытками, чуть поодаль висит ловец снов и какие-то несуразные постеры. Вот тебе и психолог. Интересно, он тут живет? Юрий — по крайней мере, так его анкета подписана на том самом сайте — уверенно стоит в дверях кабинета, выжидающе наблюдая за его действиями. Дверей здесь было несколько: какая-то коммунальная дыра советских построек. — Подарки от пациентов, — слишком натянуто улыбается, приглашая. Проходя вдоль коридора, Никита подмечает, что «постеры» состоят из нитей, вшитых в плотную ткань. — можете пройти. — Такой уж хороший специалист? — лукаво щурится брюнет, чувствуя, как краска приливает к лицу. Ударил бы себя по лбу, будь он один: не нарочно вышло чересчур провокационно. Психолог тактично игнорирует, снова пропуская Никиту вперед. Кабинет на удивление более освещенный благодаря высоким окнам, беспрепятственно впускающим полудневные лучи солнца. Шкаф с какими-то книгами, два кресла, одно из которых с выступающей на подлокотниках обивкой (кто-то царапал?), настенные часы с грузящим нервную систему тиканьем, небольшой столик и… кушетка. Снова подметив любопытство пришедшего, Юрий поясняет: — Для тактильной терапии. — Тактильной? — искренне не понимает Никита. Наверное, лучше бы всё-таки дома остался. — Вы массажист? — Я понимаю ваше волнение, Никита, — мягко проговаривает психолог, — но мне вы можете доверять. Присаживайтесь. Брюнет решает оставить этот раунд за ним и занимает место на стареньком кресле. Глаза неприятно слепит заглядывающее в окно весеннее солнце, но Никита сдерживает своё желание дать пару советов по перестановке мебели. Всё-таки за советами пришёл именно он. — Вас что-то тревожит? — бархатисто произносит специалист, от чего волоски на коже встают дыбом. — Да. Иногда мне страшно, — Никита вопросительно поджимает губы, на что психолог лишь кивает, — чересчур. Очень много мыслей. — Например? Вас пугают собственные мысли? — Юрий упрямо смотрит прямо в глаза, выбивая остатки уверенности. — Да, — он нервно сглатывает, формулируя, — они очень… пассивны. Привычка из детства. Несмотря на то, что все обидчики засели далеко в прошлом, на школьной скамье, остаются только выработанные годами рефлексы и повадки. По правде говоря, молчание Юрия давит. — Я испытываю тревогу, — перескакиваю на другую тему, продолжает Никита. Наверное, неуместно говорить о своих суицидальных наклонностях спустя пять минут знакомства. В целом, в таких вещах трудно признаваться даже самому себе. Обозначить собственные слабости. Не по-мужски. У него нет желания наложить на себя руки прямо сейчас, в этом кабинете, просто ощущается исчерпывающая тоска и безнадега. Казалось бы, есть всё: деньги, офисная работа, молодость, тянущиеся дни, подающее надежды будущее. Что конкретно парню не хватает — сказать трудно. А что именно переизбыток: так это тяга намертво заколоть окна и безвылазно лежать лицом в подушку. Но, пока он находится в этом кабинете, абсолютно все сомнения бесследно испаряются. Сформулировать не получается. Руки-ноги есть, что ещё требуется-то для полноценной жизни? Разве что такая незначительная вещь, как спокойствие, что-то вроде равновесия в душе, которого его когда-то несправедливо лишили. Специалист напротив только испытующе молчит. Парню хочется, чтобы тот уже сказал что-нибудь, направил сразу к врачу или опрометчиво посоветовал пару успокоительных. Ожидания не оправдываются, поэтому Никита продолжает: — Мне кажется, я примерно осознаю природу своих чувств, — Никита пробегается взглядом по кабинету, выискивая поддержку, но снова встречается с уверенными глазами специалиста, спрятанными за широкими линзами, — всё ведь всегда идет из детства. — Зачастую. Что было в вашем детстве? — Непринятие, — парень опускает глаза на мягкие носки тапочек, сводя ноги вместе, — крики. Страх. — Вы боялись кого-то конкретного? — Отца. Вспоминать о таком обычно не приходится, но моменты из детства рисуются сами по себе при виде запойного Васи у подъезда или разгуливающих нетрезвых мужчин в центре столицы. Или, когда Никита сам выпивает, порицая себя за проявление отцовских генов. Отец научил терпеть. Научил бояться и тщательно врать, подбирая слова, быть осторожным, недоверчивым. Только знания требуют обновления, а против старости не была придумана волшебная таблетка, поэтому однажды Никита позволил себе оказаться в роли нападающего. Не сказать, что к нему осталась хоть капля светлых чувств, но испытующая вина, как тень, бесшумно волочится за ним, наступая на пятки. Почему-то родители, перманентно поднимающие руку на своих детей, опрометчиво не думают о том, что те однажды вырастут и дадут отпор. Не заметив, как тема заходит сильно дальше, Никита пришибленно вздрагивает. — Алкоголь? — Да, — быстро бросает брюнет. — Вы вините себя, что не помогли отцу? — Юра берет блокнот в своих руки и щёлкает ручкой. А кто помог бы самому Никите? — Я был ребенком, — это не оправдание, но почему-то ощущается именно так, — я не мог помочь ему. Помочь в том, что старик из агрессора неожиданно превратился в безработного пьяницу, вызывающего уже не страх, а жалость. Тогда обрушившийся на маленькие плечи развод стал внезапным не только для Никиты. В глазах начинает предательски щипать — такой реакции парень не ожидал. Это ведь только первая встреча. Где-то в подкорках сознания колюще звенит его хриплый прокуренный смех, словно загрубелые заводом отцовские руки снова накрывают Никитины бедра и больно стискивают; табачный запах, исходящий из его рта, жжёт слизистые. Перед глазами мелькает сцена, когда Никита впервые защищает себя, замахиваясь на человека, который его сотворил. Юра отбрасывает нависшее наваждение: — Так и есть, — он поджимает губы в полуулыбке, — его действия — не ваша зона ответственности. Никите хочется закатить глаза, но получается сдержать себя: — Только почему-то его действия — обязательно мои последствия. — Он был груб с вами? — Он меня бил, — усмехается Никита. — Мне очень жаль, Никита, — почти правдоподобно проговаривает парень в очках. — Вы говорите это по регламенту? — Нет, мне действительно жаль, что с вами это произошло, — с едва уловимым сочувствием произносит психолог, и Никите отчего-то хочется ему верить, — никто не имел права с вами так поступать. Какие отношения с отцом у вас сейчас? — Никакие, — искренне улыбается, чувствуя, как в груди всё дрожит, — он умер пару лет назад. — Что вы ощутили в тот момент? Никите кажется, что психолог играет нечестно. Слишком глубоко пытается копать. Рано. — Я ничего не чувствовал, — излагать мысли всё труднее, — возможно, несправедливость. — Почему? — Этот человек лишил меня отца и сгнил, как скот, — сплёвывает слова Никита, как налипшую на язык мошку. — Какие последствия вы на себе ощутили? — Проблемы со сном, — и это только малая часть, передавшаяся по наследству. Однако, первое пришедшее на ум. — Кошмары? — равнодушно интересуется психолог. — Да, — Никита откашливается в кулак, — просыпаюсь посреди ночи. Обнимаю собаку и сижу на кухне, пока не отпустит. — Дружба с животными помогает нашему эмоциональному фону. Как вы обычно пытаетесь снять стресс? — Как работает тактильная терапия? — отвечает вопросом на вопрос Никита, пугаясь возникшей откровенности. — Вы хотите обсудить мою профессиональную деятельность? — улыбка перерастает в откровенную ухмылку. — Терапия включает в себя различного рода методики. И нет, это не массаж. — Помогает от тревоги? — невпопад бросает Никита. — Не совсем, — психолог едва касается языком верхнего ряда зубов, — скорее, помогает снять стресс. Расслабиться. — Звучит, как массаж. — Когда решим вопрос с вашей тревожностью, мы могли бы попробовать тактильные практики. — Если вы решите, — зачем-то язвит Никита. Ловит себя на мысли, что психолог перестаёт быть отталкивающим, когда поясняет за свою работу, а не роется у него в голове. Даже если это основная причина его визита. Даже если тактильные практики звучат слишком заманчиво с уст улыбчивого специалиста в выглаженной рубашке. — Вы уже были на приемах моих коллег? — с читаемой заинтересованностью уточняет Юрий, едва касаясь своих очков. — Приходилось. Но я как будто бы заранее знаю все их ответы. — Я постараюсь вас удивить, Никита, — хитро щурится, касаясь пальцами наручных часов, — если вы придёте в следующую пятницу. Никита и не замечает, как проходят шестьдесят минут сеанса, но неожиданно для себя отчеканивает: — Приду.

***

Не сказать, что встречи с психологом идут ему на пользу. Разве что общение с людьми вне квартиры — это да, этого ему действительно не хватает, несмотря на всю тягостность моментов, когда приходится покидать заученные стены квартиры. Общение с коллегами, очевидно, ощущается иначе — они банально вынуждены поддерживать контакт, чтобы хоть как-то скрасить рабочие будни и увидеть хоть что-то, вроде лица другого работяги, нежели бесчисленные стопки печатных бумаг. Есть, конечно, ещё собачники, окликающие его на выгулах собственной животинки. Правда, на контрасте вечного обсуждения собак и всего вытекающего, начинает казаться, что общение с коллегами не такое уж и утомляющее. И каждый раз Никита, к собственному удивлению, с искренним желанием выруливает из центра города, покидая арендованный руководством офис, и едет к сталинской постройке на очередную встречу с психологом перед предстоящими выходными. Даже если он общается с ним за выданные офисом деньги. В одну из таких встреч Никите думается подарить ему что-то в память о себе, каждый раз обращая внимание на нелепые реквизиты помещения, где проходят сеансы. Всё это, как объясняет Юрий, частичка каждого, кто сидел или продолжает сидеть в этом кабинете, проговаривая вслух свои страхи и желания. Это и является для него напоминает ради чего, ради кого он работает. Такие смелые высказывания Никиту смешат — все мы работаем, в первую очередь, ради денег. Капитализм, чтобы его! — Чем вы занимаетесь в свободное от работы время? — психолог щёлкает ручкой. — Всем и одновременно с этим ничем, — Никита внимательно следит за рукой специалиста, стараясь вспомнить все свои увлечения, — иногда играю в игры, читаю редко. Мне нравится заниматься монтажом видео. — Снимаете? — Да. Себя, — несмело заявляет парень. — И что вы делаете на этих видео? — игриво щурится Юрий. Подумал что-то извращенное? — Разговариваю. О всяком. Рассказываю какие-то истории из жизни, реагирую на те или иные события, другие видео или посты. Не знаю, я о таком обычно не рассказываю. — Почему? Это ведь здорово иметь своего рода отдушину, — воодушевленно поясняет психолог. — Творческих людей не жалуют. — Ну, это смотря, какое творчество… Моё, скорее, типа работ из ничего. — Поясните? — парень в очках непонимающе касается оправы. — Ну, — Никита только улыбается, подмечая привычку психолога: тот как по инерции тянется к очкам, когда диалог выходит за рамки сессионного сценария. Забавно. — Существует скульптура из ничего. Буквально! Какой-то европейский художник создал её из силы мысли и дал название «Я есть». Оценили, конечно, по достоинству. В пределах десятка тысяч, — с едва уловимой обидой заканчивает Никита. — Не думал, что вы разбираетесь в творчестве, — ободряюще произносит Юрий. — Скорее в том, что творчеством не является. — А что насчет вашего? Вашей отдушины. — Над такой отдушиной, как правило, смеются. — Я не смеюсь. — Вы исключение, — необдуманно бросает Никита, закладывая в эту фразу какой-то свой сокровенный смысл, — точнее, вы просто их не видели. — Судя по тому, что вы сравнили её с работой европейца за десяток тысяч, меня ожидает что-то стоящее. Покажите? Никита удивлённо поднимает брови, затем смеётся: — Вы гоните! Ну, в смысле… — Я понял, — широко улыбается психолог, от чего в груди растекается необъяснимый природой жар. — Нет, не гоню. Никита чувствует себя крайне странно. Достаёт из кармана штанов телефон и долго листает в поиске «подходящего» видео, выбирая из тех, где он выглядит наиболее привлекательно. Зачем — решает не задумываться. Открывает файл с роликом полугодовалой давности: на фоне однотонной стены и дивана с кольцевой лампой по центру и, самое главное, со свежим видом и не обновлённой прической. На видео волосы небрежно касаются плеч, и Никите становится интересно, как его растрепанность прокомментирует Юрий. Встаёт рядом с сидящим специалистом, едва касаясь в полусгибе его плеча своей рукой, и тянет телефон. Передавая смартфон, уловимо касается пальцами чужой руки. Касание жжёт кожу в непонятном ему сигнале. На видеоролике Никита реагирует на короткие скетчи, иногда посмеиваясь и едко бросая нелестные шутки. Моментами даже пошлые. И на каждое своё смешливое высказывание парень чувствует, как кровь скапливается на щеках и горячо спускается к шее от волнения. Психолог внимательно молчит, но на одну из таких шуток неожиданно и протяжно смеётся, поправляя на носу очки. Никите кажется, что от своих невнятных переживаний он уменьшается в размерах рядом со смеющимся над его речами специалистом. — Не думали выкладывать это? — поощрительно спрашивает парень и, предвещая вопрос своего клиента, тихо произносит: — И я не гоню. Никиту вся эта ситуация забавляет. — Думал, но как-то не придумал, — он самодовольно приземляется в мягкое кресло, кожей ощущая отступление краски с лица, — после этих слов задумался снова. — Я рад, — по-доброму произносит психолог, и Никите хочется показать ему ещё десяток видео. — Это смешно, правда, Никита, мне кажется, набрало бы много просмотров. — Не знаю, — неловко пожимает плечами парень. Главное, не выдать смущение от лестных слов. — А вы? Ну… Только в чужих головах копаетесь? — Не только. Если так интересно, я вышиваю из мулине, — отзеркаливает жест плечами Юрий, переплетая пальцы рук. — Му… Че? — Пряжа такая. Парень вспоминает настенные рамки с рукодельными картинками, висящие в коридоре. — Шитьё, терапии какие-то… У вас там за стенкой случайно не покоятся тела бывших клиентов? — Нет, — смеётся психолог, поправляя оправу очков, — но будь у меня такая коллекция, вы заняли бы почетное место. Где-нибудь сверху. — Типа как инсталляция в «Ганнибале» из тел людей, — стараясь не зацикливаться на словах психолога, переводит тему Никита. — Типа того. После таких диалогов становится очевидным, насколько неудобно возвращаться к теме проблем Никиты. Но говорить хочется ещё. Может позвать психолога на менее деловую встречу куда-нибудь в кафе? — Помогает не сойти с ума, — прерывает внутренний монолог специалист. — А вы сходите? — Как говорил один известный врач: здоровых людей не бывает, — улыбчиво произносит парень в очках, а Никита внезапное чистосердечие не понимает. — Но и сходит с ума не каждый. К концу сеанса Никита непозволительно долго задерживает взгляд на его лице в прощании. Долго переводит деньги за встречу, долго обувается в непонятном желании задержаться. Узнать получше. Покидая помещение, краем уха ловит: — Никита. — Да? — парень бросает взгляд через плечо. — Вам идут длинные волосы, — а тот только улыбается по-дружески. По телу распаляется странное тепло, вынуждая повторно заалеть. А встречи превращаются в обсуждение всего и вся — от политической ситуации в стране до принципов экологического неравенства — но не самих Никитиных проблем. В основном. Юрий называет это защитным барьером, обещая рано или поздно пробиться через скорлупу Никиты, в которую тот себя боязливо завернул. И парень ему охотно верит. Он задумчиво всматривается в полки мебельного магазина, основательно подходя к вопросу о подарке — всё-таки у них уже было целых шесть встреч! Никита давит смешок, мысленно называя сеансы свиданиями. А это, между прочим, три месяца. Своего рода годовщина. Точнее, квартал. Кварталщина — думает Никита, улыбаясь собственным мыслям. В глаза бросаются кружки с различными принтами, посуда, витиевато украшенную разной толщины и длины узорами, которой, вероятно, у психолога было достаточно. Часы, лампы, вазы — всё не то. Должно быть что-то более интимное, что ли, что особенно напоминало бы Никиту. Мысль прерывает пронзительный девичий плач, рвущий ушные перепонки. Никита заинтересованно поворачивает голову и видит перед собой раздражённую до покраснений в лице женщину, по всей видимости, мать маленькой девочки. Рядом стоит зашуганный консультант, что-то нервно советующий неразборчивым мычанием, на что грузная женщина сердито вскидывает голову: — Ну, какая подушка, Машунь! Ты что, на полу спишь? — зло бросает чужая мать, пока слабо сжимающая её руку девочка заливается рёвом. У Никиты что-то в голове щёлкает, он подходит к полке, куда активно указывает пальцем юная покупательница, и вылавливает взглядом небольшого размера декоративную подушку с трёхцветным голубоглазым котёнком по центру. Не думая, берёт в свои руки и направляется к кассе под раздосадованные вопли девочки, второй рукой нащупывая бумажник. Дома долго всматривается в купленный предмет. Глупость какая-то. Ребячество. Юрий явно не поймет, спишет на очередную странность своего новоиспеченного клиента. Хотя сам, честно говоря, не менее странный. Выстраивает вокруг себя некое амплуа загадочности, провоцируя Никиту эту его таинственность раскрошить, явив себе настоящего Юрия. Юру.