Искусство

Он трахал его размеренно, не спеша, как и подобает истинным джентльменам. Пока его пальцы проникали все глубже, скручивались, предавая особое наслаждение младшему лейтенанту, Август лишь ухмылялся, зацеловывая шею партнера. Откровенно говоря, секс на фортепиано не лучшее, что они могли придумать, но сама атмосфера, желание, момент, все смешалось и вылилось, не в силах держаться под замком чувств. Дима опирался на крышку инструмента, и, повернув голову влево рассматривал картину Врубеля, но не понимал ничего. О боже, Август заставил его забыть об искусстве. Никто и никогда, за все двадцать три года, не мог заставить Диму не думать о картинах, о мазках, что делали художники, желая раскрасить полотно в невероятные сюжеты, о мыслях и чувствах, что проживал сам Дубин, видя все эти величайшие шедевры. Но сейчас, находясь в Третьяковской галерее, ночью, когда в здании не было никого кроме них, ни звука, он чувствовал только пальцы в себе и дикое желание ощутить на их месте член Хольта. Ничто в мире не было более важным сейчас, чем это. И будь проклят Август ван дер Хольт, но он был так же прекрасен в своём деле, как и Айвазовский в написании моря. То, как автор выводил линию, изображая очередную волну, так же и Хольт делал свой следующий шаг, и каждый последующий был более точным и удачным для его автора. Мысли путались, желание нарастало, а член терся о грубый материал фортепиано. Да будут камеры свидетелями, Димочка стонал как бог, как Афродита в руках Адониса, он выгибался, подставлялся и постоянно облизывал губы, доводя тем самым Августа до чистейшего оргазма. — Пожалуйста, — молил Дубин, а голос его был хриплым и удушающим, настолько, что казалось, будто он вот-вот задохнётся — Август, я прошу тебя, пожалуйста. Please, Bitte, Gelieve… Август! Мужчина, чья рука удерживала Диму за плечо, лишь ухмыльнулся. Ему нравилось, когда его умоляли, чувство того, что ты можешь делать с человеком все что угодно, а он лишь будет просить еще, опьяняло не хуже дорого, выдержанного вина. Он слегка нагнулся, доставая губами до шеи партнера и мягко зацеловывал дорожку до лопаток, оставляя кое-где следы. Как волнительно было осквернять эту нежную светлую кожу, покрытую маленькими родинками. Хольт конечно был больше человеком практичным, всегда доверял исключительно науке и технологиям, изредка возвращаясь к искусству, но позволить себе подобное кощунство в сторону великой галереи не мог даже во снах, да и, взывая к честности, не с кем. Но Дима, боже, этот юноша был больше чем глотком свежего воздуха в душной жизни Августа, он словно сам был искусством, настолько прекрасным, что смотря на статуи Афродиты, хотелось разбить их, и воздвигнуть на их месте монументы в честь Димы. Он будто был Богом. Хольт не был верующим, и подобное даже немного осуждал, но мужчина был уверен, что попроси его об этом Дубин, он бы воздвигнул алтарь в его честь, и молился там без продыха день и ночь. А после, конечно, выебал бы Диму на кресте в каком-то настоящем храме. Это было своего рода мечтой, так как Дмитрий был человеком верующим и позволять себе полное богохульство не собирался вовсе. — Ну раз, Mijn schat, ты так умоляешь меня, могу ли я, Voor altijd je slaaf, ослушаться? Ответом ему стал вскрик и довольный, протяжный стон удовольствия. Член плавно прошел до конца, касаясь простаты, давя на нее, запуская тем самым миллион электрических разрядов по всему Диминому телу. Тот шутил иногда, что Августу вовсе не нужно биться реальным током, чтобы люди чувствовали его особенность, но мужчина всегда возражал ему, опираясь на то, что кроме Димы он спать ни с кем не собирается, а значит и об этой особенно с недавних пор знать будет только Дима. Это было сродни обещанию, клятве в вечной любви и верности, и для лейтенанта не было более яркого доказательства чувств, чем слова, так резко и правильно слетавшие с губ Августа. Дима прогибался в спине, натренированное спортзалом тело легче выдерживало нагрузку. Он зажмуривал глаза от удовольствия, заставляя остальные органы чувств работать ярче, особенно осязание. Он чувствовал как Август прислонился к его спине своей грудью, как одной рукой он держал его бедро, а второй ритмично, в такт толчкам, надрачивал его истекающий член. Всё внутри полыхало, разрядка подбиралась так быстро, что Дима не мог ни слова сказать, задыхаясь от переполнявших его эмоций. Он кончал с именем своей любви на устах, то выкрикивая его, то произнося практически одними губами. Он чувствовал как чужая сперма стекает по его бедру, тело сверху наваливается сильнее, чужие/родные руки сжимают крепче, а в ушах знакомым голосом, словно мантра лишь одно: «mijn liefde». *** Было около пяти утра, когда они разморенные, но до жути довольные, прогуливались по залам галереи, держась за руки как подростки. Дмитрий восторженно рассказывал об искусстве, художниках, скульптурах, не замечая, как горели глаза напротив. Пусть Август не мог понять половины диалектов и словосочетаний на русском, ему было достаточно видеть как его любовь светится изнутри, большего ему и не надо. Через часа три, когда Август сказал, что им пора уходить, что скоро сюда придут охранники и другие сотрудники, они уже спускались по роскошной лестнице, что вела к кассам и выходу. Август спокойно продолжал путь, как вдруг Дубин остановился, и потянул его за руку. Юноша притянул его к стене, чуть приподнялся на носках туфель, и поцеловал его. Жадно, мокро, чувственно, как обычно, начинались их прелюдии, чем приятно удивил своего партнера. Обнимая его за плечи, он начал двигаться все ниже, сначала к сгибу локтя, потом провел руками по груди, и вдруг, разорвав поцелуй, спустился вниз на колени. Смотря снизу вверх на своего любимого человека он, слегка прикрыв глаза, начал аккуратно вести ладонями по прессу, низу живота, ласково доходя до паха. Расстегнув ремень, потянув вниз язычок молнии, он даже не стянул штаны, лишь оттянув резинку боксеров достал чужой член, мягко поглаживая его. Август смотрел на то, как любовь всей его жизни, самый светлый человек во всем мире, стоит перед ним на коленях, дроча его член. Он мог дать клятву богам, в которых не верил, что никогда не видел более сексуального и возбуждающего чем это. Тепло ладони, томный взгляд из-под ресниц и касание языка делали с ним немыслимые вещи. Всё внутри переворачивалось от удовольствия, заставляя мужчину томно вздыхать, и двигаться на встречу. Когда Дима взял головку в рот и, слегка сжимая её губами, протолкнул член чуть дальше в горло, Август зажмурился, борясь с желанием кончить прямо сейчас. Впрочем, долго продержаться ему все равно не дал язык Димы, которым тот так умело работал, будто делал это всю свою жизнь. Августу хватило буквально несколько мгновений, чтобы, оперевшись на стену старинного здания, поднимая взгляд на изыскано украшенный потолок, он кончил, сжимая в руке волосы партнера, прижимая ненадолго ближе к себе. Когда хватка в волосах стала ослабевать, а Август спустился на ослабевшие колени, Дима поднял на него шальной взгляд, и улыбнулся. Тот вдруг резко схватил его ладонями за щеки и притянул целуя. Поцелуй был с неприятным привкусом, но от этого он не был менее чувственным. Вся нежность, страсть, любовь их, смешалась в этом поцелуе, и руки, прижимавшие в объятиях, и мысли, что путались в голове, все это. *** Через несколько дней, по возвращении из командировки в Москву Дима будет сидеть на своем рабочем месте, мягко улыбаясь очередному букету, Гром будет шутить что-то про развлечение для ботаников и о том, что ночь можно было провести веселее, чем смотреть на картины. Ему никто ничего не ответит, пожалуй, это было бы лишним. Он лишь улыбнется, и весело смотря на напарника шепнет что-то о генеральском сынке и московскому отделу ФСКН.