Размышления о Красной Шапочке

      Красная Шапочка уже была мертва еще в самом начале сказки, задолго до встречи с Волком, и ничто в целом мире не убедит меня в обратном. И так, давайте я попытаюсь как-нибудь объяснить эту позицию и приведу некоторые доводы в ее защиту. С чего же начать? Конечно, же, с Проппа.       Опустим главные различия в прочтениях, временно вынесем за скобки накидку, дровосека и секс, сосредоточимся исключительно на основе. Девочка или девушка… женская особь еще не вступившая в брак, следовательно, не достигшая эмансипации от родителей, отправилась в лес, к бабушке, одна. Лично я на этих словах уже напряглась целых три раза. Спросите почему? Речь идет о старом, традиционном обществе, где девочек считали взрослыми с момента первой менструации, диапазон от девяти до, плюс-минус, тринадцати лет. Условимся, что размышляю я сейчас не о новом времени, не о Шарле Перро и уж тем более не братьях Гримм, мои тезисы касаются более раннего общества, которое придумало сказку и передавало ее из уст в уста. Когда это было? В позднем средневековье? В эпоху викингов? В эпоху бронзы? Переселения народов? Когда девственница впервые отправилась к бабушке в лес?       Люди не живут в лесу. Сейчас, может быть, но не тогда. Подсечно-огневое земледелие создает открытые равнины-поля, скотоводство быстро превращает леса в пастбища, по сути, те же поля, только меньше, скажем так, луговины. Я знаю, о чем рассуждаю, в моем детстве был опыт выпаса коров, свиней, при должной сноровке, две девушки двенадцати лет, оседлав велосипед, легко управляются со стадом овец численностью в двести пятьдесят голов, от густого леса уже через месяц-другой мало что останется. Копыта все вытопчут, даже чертовы гуси (с которыми мне не удалось найти общий язык) с этим справляются. И так, люди не живут в лесу, вокруг их поселения быстро возникает открытое пространство. Скажите о травницах, охотниках, дровосеках? Так они – часть общины, их дома стояли в деревнях, регулярно эти ремесленники покидали жилища, отправляясь в лес, на день-другой, может десяток, но всегда возвращались, потому что лес в традиционной культуре не место для человека. Он щедр, полезен, даже добр, в какой-то мере, но при этом опасен, суров и безжалостен к людям. Банально сломать ногу на прогулке в лесу или издохнуть, свернув шею в кустах лопуха во время сбора ягод, проще простого. Повторяю, люди не ходили в лес в одиночку и уж тем более не жили в нем, как в хосписе.       Конечно, можно натянуть сыча на макет солнца в планетарии, и вспомнить, про традицию выселения бобылей и старых дев на окраины селища. Да, избы на отшибе, действительно, часто принадлежали отщепенцам – одиночкам, бросившим вызов общественным нормам. Подумать только, этот человек отказывается вступать в брак и продолжать род? Наказать! Выдворить его на раменье! Подчеркиваю, на раменье, не в лес, смерти в страшных корчах (от когтей медведя) холостяку никто не желал. Даже бездетный он был полезен общине, рабочие руки, наблюдение за верховыми пожарами, первая линия обороны, в конце-то концов. А наша сказочная бабушка, тем временем, отжигает в лесу. Нет, конечно, можно предположить, что она старая дева, и Красная Шапочка приходится ей внучатой племянницей, но почему тогда все-таки лес, а не граница пахотных земель? И разве ее не должны были забрать к себе родственники? Напоминаю, время было другое. А призрение за сирыми, немощными, больными, убогими – благодетель, что заставляет соседей тебя уважать.       Что тогда получается? Открываем книгу Владимира Яковлевича Проппа «Исторические корни волшебной сказки», глава три «Таинственный лес», и яростно начинаем читать. Изданная в 1946 году, она лежит в интернете в свободном доступе. Правда, там есть подводные камни в виде матриархата (коего никогда не было), но это другая история, связанная с отцами коммунизма.       И так, изучив третью главу, а лучше всю книгу, мы узнаем, что табуирование слов порождает метафоры, а они, в свою очередь, пропитывают народное творчество, проникают в культуру. Сказочный лес – царство тьмы, обиталище мертвых, загробный мир, если угодно. В нем восседает предок-мертвец, Баба Яга. Чувствуете суть? Если вы заметите, что восточные славяне – это не немцы с французами, то, спешу огорчить, все они – индоевропейцы, некогда единая группа племен, имевшая общий язык и, опять же, культуру. Все зиждется на ней, родимой. Даже с тюрко-монгольскими и финно-угорскими народностями есть параллели, притом, что их языки восходят к другим основам. Условились? Хорошо.       Идут девки лесом, поют куролесом, несут пирог с мясом? Старая русская загадка ответом, на которую будет – погребальный обряд. Погосты частенько находились в рощах, на возвышении у церкви, там, где когда-то стояли всевозможные капища, посвященные русальцам и предкам. Стенания плакальщиц в старину – обязательный атрибут любых похорон. Даже египтяне не обходились без их услуг, высокооплачиваемых, между прочим. А что насчет мясного пирожка? Метафора заколоченного гроба.       Что мы имеем в итоге?       Девочка (возможно живая, но не думаю) отправляется с дарами к покойной бабушке, в царство мертвых. И у его границы встречает волка/оборотня/чудовище, говорящую волшебную хреновину, способную в один присест проглотить человека. Давайте предположим, что нашей хреновиной будет волк, и если мы примем эту версию, многое встаёт на места.       Волк – как страж границ, красной нитью проходит через всю индоевропейскую традицию, его хвост мелькает в Иране, Греции, Индии, Германии, Франции, Беларуси. Будь то Гарм или Цербер, Ку Ши, Сарамеи, быть может, Черный пес у английских церквей? Собака или волк для мифической, легендарной или фольклорной традиции разницы нет.       В народной культуре слово волк могло заменяться эпитетами: «другой» или «чужой». Его не считали животным. В глазах традиционного общества волки были людьми. Да-да, не пугайтесь, я не брежу. В ту пору, он действительно считался человеком, из «другого» племени. «Чужого». И чуждость эта могла быть двоякой. С одной стороны Волками называли вполне себе нормальных, настоящих людей. Например, жених из соседней деревни нарекался родственниками невесты «Волком», по аналогии с ним, сваты становились «Волчьей стаей». Обратная ситуация возникала на свадьбе, когда уже в доме свекров, невеста «оборачивалась» Волчицей. Пока жених не возлег с ней, она – чужая. С другой стороны, в образе волка перед человеческим племенем в глобальном смысле этого словосочетания мог предстать «чужак» из потустороннего, волшебного племени. Вы могли слышать о том, что до конца девятнадцатого века оставались люди, которые, в самом деле, верили в фей и оккультизм. Кхе-кхе, автор Шерлока, мать его, Холмса. Так же волк был тотемным животным некоторых племен, и охотничьим символом приносящим мужчинам удачу. Но только мужчинам, чертов женоненавистник.       Если вы согласитесь с тезисами, что лес – есть загробный мир, а бабка мертва, то и волк вполне себе может оказаться своеобразным Хароном и Цербером в едином лице. Перевозчиком на тот свет и его пограничником, зависит от взятки, что взимается лепешками да царскими конями. Иван оплатил свой проезд, даже Психея не поскупилась, а Красная Шапочка? А что Шапочка, она несла гостинцы бабуле, не волку. Платой стала она сама.       И так, мы подходим к вопросу о сущности волка. Что нам известно? Он голоден, возможно, даже ненасытен, способен съесть коня целиком или человека, причем не одного. А еще способен доставить тело (живое или уже не очень) на тот свет, аки возница. У кого-нибудь есть идеи? Ассоциации? Быть может параллели в фольклоре, мифологии? Логи? Халоги – пожар, пламенный ётунн, который обгонит любого в поедании всякого! Уж не твои ли это уши торчат в старой сказке? Кремация, одна из древнейших методик отправки покойничка в мир иной. Погребальный огонь.       А теперь, когда мы имеем основные представления о происходящем, давайте вернемся к сексу, накидке и дровосеку.       Я читала размышления о том, что Перро писал свои сказки не для детей, поэтому Шапочка в сказке подверглась растлению, дескать, в назидание барышням. Не спорю, но! Всегда где-то прячется пресловутое но. А ежели я вам скажу, что народные сказки, будь они хоть трижды волшебными, никогда не предназначались детям? Мы же помним, что глупые побасенки – удел женщин, а ребенком девочка переставала быть уже с менструацией. Джульетте у Шекспира было тринадцать, а Мадам Капулетти родила в дочь во сколько, в двенадцать? О_о Я, конечно, могу ошибаться, все-таки читала Шекспира лет двадцать назад, но суть вы уловили. Во времена Перро тринадцатилетняя девочка не воспринималась дитём, даже десятилетняя ею уже не была. Дети слушали колыбельные песенки и докучные сказки, это когда цепочка бесконечных повторений одного того же фрагмента грозит завернуться в кольцо и замкнуться сама на себе, как день сурка. Репка не самый страшный вариант докучной сказки, я помню «Жил-был царь», от зацикленной версии которого на втором часу у меня начался нервный тик. Видит бог, этой штукой можно пытать.       Значит, сказки были не детскими? Да, каннибализм, изнасилование, убийства, сокрытие трупов, список пикантных особенностей «настоящих» сказочек можно продолжать бесконечно. И это не этнограф-собиратель решил все опошлить, нет. Жизнь, вернее смерть деревенского человека в прошлом всегда сопровождалась сексуальным подтекстом и глумом. Потрогать причинный орган мертвеца на удачу, шлепнуть окоченевшей рукой задницу девушки, чтоб разродилась скорее, да это же милое дело! История культуры и бескультурья сохранила нам кучу примеров. Ирландия, Орлеан, если хотите что-то восточнославянское, прочтите Проппа. «Русские аграрные праздники» 1963 год, глава шесть «Смерть и смех». Взгляните на надгробные камни викингов, некоторые из них в виде пениса. Викинги почти воздвигли все это в культ. Даже придумали концепцию, по которой предсмертная агония воспринималась в качестве страстного соития умирающего с владычицей загробного мира. И если для мужчины это было добровольное соитие, то женщину смерть брала силой.       Еще одной из придумок Шарля Перро была красная пелерина с капюшоном, которая в нашем переводе превратилась в шапку. И тут можно предположить бесконечное количество вариантов, начиная с того, что автор хотел подчеркнуть вульгарность деревенских нравов, и, заканчивая банальной смертью в младенчестве (во многих индоевропейских культурах умершие младенцы изображались в красных рубашках). Кроме того, нарядные платья невест частенько бывали в то время разных оттенков крови, так как единых требований не было, а запасы марены красильной хранились во многих домохозяйствах. Я это к тому, что свадебный обряд для невесты являлся отражением погребального. Девица «умирала» для своей семьи и «рождалась» в семье мужа, от того и появилась фата – это вуаль, саван которым накрывали труп при подготовке к похоронам, так как взгляд мертвеца может проклясть или нанести порчу. В последнее утверждение верили многие народы. Кроме того, в нашей традиции жених вносит невесту в избу на руках, и это тоже связанно с концепцией рождения. Если роды проходили вне избы (в бане, поле, любой другой части деревни) старались сделать так, чтобы глава семьи (отец/дед) внес ребенка через порог, как бы беря за него ответственность перед домашними духами. Шарль Перро, вообще, был довольно подкованным в культурных традициях человеком. Учитывая этот факт, можно предположить, что в красной накидке были дополнительные смыслы, помимо устаревшей деревенской моды, но это немного притянуто за уши. Красная пелерина с капюшоном может оказаться просто красной пелериной с капюшоном.       Теперь, что касается дровосека/охотника. Его не было ни в народной версии сказки, ни у Перро, это придумка братьев Гримм, которые, возможно, решили придать истории хороший конец или дать отсылку к «Волку с козлятами». В любом случае, этот богохульник/чернокнижник/некромант помешавший «правильному» погребению девочки, вызывает мое негодование. А сказка в моих глазах выглядит как: «Жила-была древняя индоевропейская женщина, у нее погибла маленькая дочь. Несмотря на горе, безутешная мать собралась с моральными силами и проводила усопшую по всем правилам, чтобы дочь обрела покой в загробном мире. Для этого она красиво нарядила девочку, собрала ей погребальные дары/инвентарь и кремировала, надеясь, что в мире мертвых о ребенке позаботится бабушка». Конец.