Good (Enough)

Азирафаэль чувствовал. Конечно, он чувствовал. Он чувствовал самые разные вещи: и любовь, и благоволение, и радость, и страх, и разочарование. Все чувства, которые ангел должен был испытывать ко вселенной, земле и её обитателям. Но в личном смысле он редко чувствовал, что может с этим что-то сделать. Он предпочитал быстро забывать про стыд (маленькие грехи, которые накапливались с течением времени: коллекционирование редких книг, бесконечное наслаждение едой, в которой его тело, так щедро наделённое ей, на самом деле не нуждалось), закрывать глаза на неопределённость (Как суровая реальность, с которой столкнулось огромное количество людей, могла быть Божьей волей? Как столько смертей и страданий могли быть божественным замыслом?), и утолять нескончаемую жажду, переполненную тысячелетиями отрицания, которая всегда преследовала его по пятам (он пытался не давать названия этому, даже в своих мыслях. Ему никогда не удавалось.). Он подавлял приступы радости и злости, прятал больное сердце, которое разбилось в самый неожиданный момент (Кроули. Кроули. Кроули.) так быстро, как только мог. У него была работа, которую нужно выполнять. Самолюбию — само-чему угодно, на самом деле — не было места в его жизни. Это не было тем, для чего ангелы были созданы. Но много чего случилось за последние несколько дней. Точнее сказать, чего не случилось. Конец света не наступил. Его не казнили. Даже его магазинчик не сгорел дотла, когда всё уладилось. И после всех этих не-происшествий Азирафаэль был уставшим, измученным до глубины души. И он чувствовал, хотел он того или нет. Он сидел за своим несгоревшим письменным столом в своём несгоревшем магазине, окружённый своими несгоревшими книгами, рядом с ним стояла давно остывшая кружка какао, и он смотрел в никуда, чувствуя, к своему ужасу, всё. Шесть тысяч лет ненужных чувств сокрушили его в одночасье, каменная башня, о строительстве которой он даже не подозревал, вдавливала его в землю (и, возможно, ещё ниже, если бы обитатели Небес имели хоть какое-то право голоса). И когда он почувствовал это, он задался вопросом. Он задумался о сущности "доброты". Он потратил так много времени в попытке быть хорошим; пытался отставить в сторону свои собственные желания, чтобы делать то, что являлось правильным, то, что Небеса требовали от него. Пытался защитить человечество и провести его к Свету. И Свет пытался убить его за это. Они даже не хотели его Падения: они хотели полностью его уничтожить. Не за все мелкие грехи, сомнения, желания (хотя они, конечно, этим тоже были недовольны). Нет. За то, что, как он думал, было правильным. Долгие столетия испытывать чувство вины из-за своих маленьких удовольствий, отказывать себе в вещах, которые он хотел больше всего, причинять боль себе и человеку, о котором больше всего заботился, следовать пути праведности, проложенному перед ним, и ради чего? Ради ничего. Абсолютно ничего. Он дал всё, что мог дать, и его наследие в Раю — среди тех, рядом с кем сражался, чьего одобрения искал, ради кого отрёкся от себя, — было бы изменником, предателем. Неудачей. Азирафаэль не позволял себе чувствовать слишком часто. И он, безусловно, не позволял себе плакать. Но сейчас он плакал. Громкие, надрывные всхлипы, на которые он даже не подозревал, что способен; ужасные, захлёбывающиеся звуки, от которых он почти задыхался от горя, изнеможения и отчаяния. Таким Кроули его и нашёл. Азирафаэль не сразу расслышал звонок в дверь — она была заперта, заперта уже несколько дней, так с чего бы вдруг? — и поэтому он был удивлён и напуган, когда пара сильных рук коснулась его плеч, и настойчивый обеспокоенный голос спросил его: — Ангел? Что случилось? — Ох! — он ахнул, смущённо выпрямляясь (и когда это он успел сгорбиться?) и поспешно вытирая слёзы платком, который держал в руке, обычно используемый для выступлений. — Господи, как, должно быть, отвратительно я выгляжу. Я ужасно извиняюсь, я не ждал гостей. Выражение лица Кроули осталось напряжённым и озабоченным, и Азирафаэль понял, что ему задали вопрос, и быстро добавил: — Ничего не случилось, мой дорогой. Я в полном порядке. — Я думал, ангелы не способны лгать, — ответил Кроули язвительным тоном, но его хватка на плечах Азирафаэля ослабилась. — На днях ты назвал меня лжецом. — Ну, это потому, что ты лгал. — он опустился на пол к ногам Азирафаэля. Прислонившись спиной к письменному столу и скрестив длинные ноги, он выглядел так, словно отдыхал в мягком кресле, а не сидел на жёстком деревянном полу, и тяжёлые бронзовые выдвижные ящички не впивались ему в позвоночник. Азирафаэль издал влажный смешок, и Кроули ответил ему самодовольной ухмылкой. Однако, она быстро исчезла, и демон продолжил выжидающе смотреть на него. Азирафаэль отвёл взгляд и мял в руках носовой платок несколько долгих мгновений, прежде чем вздохнуть и сдаться. — Я не уверен, что я хороший человек. — тихо признался он. — Что?! — Кроули выпрямился и выглядел возмущённым. — Из всех... Ангел, ты самый лучший человек, которого я когда-либо знал. Ты раздражающе хороший человек. Ты настолько хороший, что иногда мне становится дурно. Ты, твою мать, настоящий ангел в прямом смысле этого слова. Азирафаэль усмехнулся: — Ты демон. Твоё мнение едва ли объективно. Кроули фыркнул и прислонился спиной к ящикам. — Может быть, но, вероятно, я не очень хороший демон. По крайней мере, по представлениям моих... коллег. Или, я думаю, я мог бы сказать, что я слишком хороший для демона. — он скорчил гримасу отвращения, и Азирафаэль не смог сдержать нежную улыбку, появившуюся на его лице. — Я говорил это на протяжении многих лет. — Я знаю. Это было ужасно, — он хмуро посмотрел на Азирафаэля, а затем подвинулся и похлопал по месту на полу рядом с собой. — В любом случае, мои слова остаются в силе. А теперь спускайся сюда; моя шея болит. — Ты же знаешь, что я не просил тебя садиться на пол. — А я не просил тебя переживать какой-то странный экзистенциальный кризис и исчезать на три дня, но вот мы здесь. Азирафаэль виновато откинулся на спинку кресла: — Извини. Я не... — он замолчал, затем вздохнул и вместо того, чтобы присоединиться к Кроули на полу, превратил своё кресло в широкий мягкий диван, появившийся прямо под ними обоими, позволив себе на мгновение позабавиться удивлённым вскриком демона. Кроули приподнял свою выразительную бровь, и Азирафаэль пожал плечами, отвечая на его неозвученный вопрос: — Ладно, едва ли они могут стать ещё более недовольными мной, не так ли? Если после стольких лет я всё ещё недостаточно хорош, мне следует прекратить так сильно стараться, чтобы удовлетворить их. — Это самая разумная вещь, что прозвучала из твоих уст с тех пор, как я здесь появился, — Кроули криво улыбнулся, — и, к сожалению, это происходит по совершенно неправильным причинам. Азирафаэль вздохнул: — Мне кажется, я больше не знаю, что на самом деле означает быть хорошим. — тихо произнёс он. — Я знаю, что позволял себе некоторые вольности, которые не особо одобряют, но по большей части я делал то, о чём меня просили. Я отказывал себе в пользу... Ну... Более важных вещей, тех, что действительно имели значение. И я думал, что сделал мир лучше. Кроули выглядел так, будто хотел спросить о чём-то, но, видимо, передумал. Вместо этого он очень серьёзно произнёс: — Ты сделал. Конечно, ты сделал, ангел. — он ухмыльнулся, слегка смягчив тон. — Ты должен знать: препятствовать тебе было моей работой. Но я так и не смог её выполнить. Азирафаэль взглянул на него, уголки его губ приподнялись. — Ты догонял меня множество раз. — Ладно, что ж. Иногда, мне кажется, ты и не пытался сбежать. Азирафаэль покраснел и опустил взгляд: — Боюсь, что это может быть частью моей проблемы. — Кроули напрягся, и он поспешил объяснить. — Просто я не могу до конца поверить, что с моей стороны неправильно и дальше проводить с тобой время. Мы никогда никому не причиняли вред, когда были вместе, ведь правда? Кроули слегка расслабился, но всё равно оставался напряжённым. — Нет, я не думаю. Азирафаэль продолжал бормотать, не зная, как объясниться: — Я имею в виду, часть моей работы — оказывать хорошее влияние, не так ли? Может быть, ты думаешь, что они поддерживают наше с тобой общение. Поощряют меня подталкивать тебя к искуплению, радуются моей демонстрации всемогущей Божьей благосклонности и всепрощения. Так ведь? — Я не знаю. Я не верю, что могу стать искупленным. И я сомневаюсь, что они бы не согласились с этим. — сказал Кроули, и в его голосе прозвучало что-то среднее между горечью и смирением. Азирафаэль с грустью отметил, что его поза снова стала напряжённой, когда он заговорил. — Так вот, значит, что это было. Всё это время? Попытка искупить мою вину в глазах Бога, вернуть меня в лоно церкви? — его руки были сложены на коленях, и Азирафаэль слишком поздно понял, как прозвучали его слова. Как безрассудно это было. Осторожно, так осторожно, что сердце Азирафаэля разрывалось от боли за своего друга, он потянулся, чтобы накрыть его руку своей. Он мягко сжал её и подождал, пока глаза Кроули встретятся с его собственными, чтобы произнести нежным голосом: — Мой дорогой Кроули. Нет. Ни на секунду. — прежде чем продолжить он сделал паузу, чтобы убедиться, что демон его слушает. — Я не верю, что ты нуждаешься в каком-либо искуплении. На лице Кроули появилось странное выражение, и у Азирафаэля возникло острое чувство, что за тёмными очками его глаза, возможно, увлажнились. Вместо того чтобы настаивать на своём, он продолжил говорить, желая объяснить своё замешательство и обиду так, чтобы это имело хоть какой-то смысл: — Я полагаю, эта часть меня и беспокоит. Ты и я... мы помогли спасти мир, когда все силы вселенной были настроены разрушить его. Мы помогли предотвратить миллионы ненужных смертей. И за это всё — как "добрая", так и "злая" сторона — презирает нас. И они обе не могут быть правы, да? В этом и должен был заключаться весь смысл: решить кто прав. И всё, в чем они, кажется, сходятся, так это в том, что мы не правы. — он сделал вдох и снова сжал руку Кроули, прежде чем переплести их пальцы. — Что мы не правы. И я... я не могу заставить себя поверить в это. Больше не могу. Не после всего этого. Так что, может быть, я не так уж и хорош. Понимаешь? Кроули поцеловал его. Сначала поцелуй был грубым, почти отчаянным. Но постепенно смягчился, когда Азирафаэль дал понять, что не собирается отстраняться, и, осторожно сняв очки, поднёс свободную руку к лицу Кроули, чтобы тот мог прижаться ближе. Это было... правильным. Как бальзам, смягчающий боль от неприятия со стороны тех, кому он так старался угодить, успокаивающий бурю сомнений, которая бушевала в его груди несколько дней, а может быть, и тысячелетий. Азирафаэль вложил годы, десятилетия, столетия тоски и отрицания в этот поцелуй, извинений, прощения и, больше всего на свете, любви. И в ответ, заставляя его сердце биться чаще, он чувствовал всё это. И даже больше. Когда они, наконец, отстранились, Кроули прерывисто выдохнул: — Прости, — пробормотал он. — мне... — А мне нет. — Азирафаэль перебил его. Он был почти удивлён уверенности, прозвучавшей в его собственном голосе. — Ни в малейшей степени. Он провёл большим пальцем по острой скуле Кроули, и тот прижался к нему, всё ещё прерывисто дыша. — Вообще, — Азирафаэль продолжил, — я думаю, ты подтвердил мои мысли. Как может что-то столь прекрасное, как это, быть неправильным? Кроули скептически хмыкнул: — Что ж, мне это понравилось, и я злой, так что... — Я думал, мы уже выяснили, что у тебя плохо получается изображать зло. — Да, есть такое. — Кроули пошевелился, обхватив Азирафаэля рукой и притянув его к себе. Азирафаэль прижался к нему со вздохом облегчения. На самом деле ничего не было решено — по крайней мере, когда дело касалось природы добра и зла, правильного и неправильного, — но он чувствовал себя таким чистым, будто мостовая после летней грозы. Кроули поцеловал его макушку, словно это было самой самой естественной вещью в мире, и тепло разлилось по телу Азирафаэля до самых кончиков пальцев ног. — Может, сейчас самое время, — произнёс Кроули. — перестать пытаться быть достаточно хорошими для них. Может быть, пришло время быть достаточно хорошими для самих себя. Азирафаэль что-то пробормотал, размышляя. Он кивнул: — Мне это нравится. Мне очень это нравится. "Может быть, — размышлял он, сворачиваясь клубочком со своим не таким уж и бесноватым демоном, — пришло время меньше беспокоиться о том, чтобы быть хорошим, и больше о том, чтобы быть счастливым". И он почувствовал — наконец, и полностью для себя, без единой мысли о вселенной — удовлетворение.