Свет надежды

      Конструктор не решался заговорить, и ещё несколько минут нелепо пялился брату в спину после того, как зашёл. Тот если и заметил его присутствие — никак не обозначил этого, делая эту ситуацию ещё более сложной и неловкой. Должно быть, он был занят — вообще-то в последнее время он всегда был занят, не давая себе никакого отдыха — и отвлекать его не хотелось. Однако именно сейчас он так остро и отчаянно ощутил необходимость разговора, который так давно откладывал и который был, пожалуй, не слишком уместным, учитывая, что они отдавали все силы попыткам выжить. Сейчас больше всего ему хотелось быть здесь, рядом с Ювелиром, даже если просто молча наблюдать за ним, стараясь не мешать — просто видеть его и знать, что он в порядке. Конструктору хотелось видеть того, кто всё ещё не опустил руки несмотря на то, что с каждым отчаянным днём, полным лишений и страдания, становилось всё очевиднее, что они не справятся. Хотелось видеть его просто потому, что никто другой не мог дать ему большей надежды, чем единственное и незаменимое близкое создание, что продолжало старательно игнорировать его присутствие, наклонившись над столом и занимаясь своими делами, словно он и не стоял у входа, как последний идиот.       — И долго ты собираешься там стоять? — отозвался наконец-то Ювелир несколько пренебрежительно, но так и не повернулся, и не оставил того, над чем работал. — Тебе что-нибудь нужно? Прости, у меня не было времени сегодня заглянуть к тебе.       Он говорил слишком спокойно для того, кто действительно раскаивался, но Конструктор не винил его за это. Его брат слишком многое взвалил на себя, и он не смел обижаться. К тому же, он пришёл не для того, чтобы выяснять отношения.       Это они ещё успеют сделать, если выживут.       — Я хотел... поговорить с тобой, — ответил он после некоторой паузы, когда молчание между ними стало давить слишком сильно, невыносимо. Ювелир ничего не ответил, продолжая заниматься всё тем же, словно вовсе его не слышал. Молчание затянулось снова, и эта тишина душила так и застывшего у входа Конструктора, который не понимал, рады ему здесь или нет, и стоит ли ему уйти и перестать отвлекать. Но прежде, чем он успел что-нибудь решить, брат закончил, отложил инструменты и наконец повернулся к нему.       — О чём ты хочешь поговорить со мной? — спросил он, без особого интереса взглянув на него и тут же опустив голову. Он выглядел уставшим и сломленным не меньше других (а то и больше) — так казалось Конструктору, когда он разглядывал его, не в силах найти в себе ответ.       — Не здесь. Пойдём со мной, — опомнившись, слишком нервно и поспешно сказал он, желая найти какое-нибудь более укромное место, где они точно смогут поговорить наедине, и никто не станет их отвлекать. — И накинь что-нибудь, там холодно.       — Куда? — всё так же бесцветно спросил Ювелир снова, но тем не менее поднялся и натянул куртку, и последовал за ним без особого желания.       Так и не получив никакого ответа, он вышел из мастерской следом за братом и быстро нагнал его. Его предупреждение пришлось очень кстати — в самом деле было нестерпимо холодно, и куртка едва ли спасала от пронизывающего насквозь ледяного ветра. Он пожалел о том, что согласился выйти, даже не зная куда, однако отказываться всё-таки не стал. Конструктор выглядел очень обеспокоенным, потому отказывать ему в желании поговорить о чём-то, что, очевидно, мучило его, Ювелир не смел, и послушно шёл за ним.       Оказавшись вдали от тех мест, где кто-то мог их потревожить, Конструктор остановился и посмотрел на него. Таким взглядом, что ему стало противно от самого себя — вероятно, он смотрелся настолько жалко, когда кутался в потрёпанную куртку и закрывал лицо от ветра, особенно беспощадного здесь, что брат не мог не смотреть на него без сожаления. Ювелир знал, каким будет это место когда-нибудь в далёком будущем, когда вновь поднимет он Храм из праха до небес, но пока это была лишь усеянная снегом пустошь и руины, не имевшие ни единой черты того грядущего великолепия, что он желал.       Они присели вместе на возвышавшемся над землёй остатке стены, отряхнув немного от снега, что как назло пошёл вновь с новой силой, понёсся вместе с ветром, жаля лицо и руки и крупными хлопьями застревая в растрепавшихся волосах. Ещё какое-то время они оба молчали, мрачно разглядывая то, что у них осталось. Ювелир не выдержал первым:       — О чём ты хочешь поговорить, брат? И зачем ты меня сюда притащил?       Конструктор тяжело вздохнул, понимая, что молчать дальше не получится, и что этот разговор он сам начал, и, повернувшись к нему, осторожно взял за руку и сжал между своих, пытаясь согреть его пальцы, холодные до такой степени, что ему казалось, будто он держит в руках лёд; брат посмотрел на него с ещё большим недоумением — долго, пристально, не отводя взгляда, заглядывая куда-то глубоко внутрь и ища в нём что-то особенное. Сопротивляться этому жесту Ювелир тоже не стал, застыв на месте и неотрывно смотря на Конструктора, который, не выдержав его настойчивого внимания, опустил взгляд в землю, но всё так же продолжал сжимать его холодную руку, чуть поглаживая в какой-то особенно трепетной ласке.       — Я не хотел бы... чтобы кто-нибудь нам помешал, — попытался он объясниться, придя к осознанию, что выбираться наружу в такую погоду было действительно не лучшей идеей.       — Насколько это срочно и важно? — полюбопытствовал Ювелир, не желая ещё больше растягивать эту внезапную мучительную прогулку. — Что такого особенного ты хочешь мне сказать, для чего потребовалось сюда идти?       Он выглядел недовольным — и из-за холода он и был недоволен тем, что брат, ничего не объясняя, притащил его к этим руинам; он не понимал, почему они не могли поговорить где угодно ещё, где было бы хотя бы немного теплее.       — Вообще-то... не то чтобы очень срочно и важно, но... — подумав немного, ответил Конструктор и взял его за вторую руку. Он видел, что ему холодно, и хотел согреть хотя бы так, поделиться своим теплом, пока сам пытался собраться с мыслями, чтобы наконец озвучить то, что хотел. — Я просто хотел сказать тебе кое-что очень личное...       — Говори, — нетерпеливо перебил его Ювелир, но сжал его руки в ответ, ища тепла, и настойчиво посмотрел на него, заставляя чувствовать себя ещё более неловко и неуютно.       — Мальчик мой, ты же знаешь, как ты мне дорог, но... — неуверенно заговорил он, пытаясь укрыться от этого взгляда, что смущал его до дрожи, когда брат так на него смотрел и особенно в тот момент, когда он хотел открыться ему. — Я много думал о том, что будет, если у нас ничего не получится. О том, как скоро наступит конец, о том, что будет, когда он наступит. Я вижу, как изо дня в день ты стараешься над тем, чтобы все они, эти отродья, все мы могли протянуть ещё немного, и мне больно смотреть на то, как ты себя изводишь.       — Если это всё, что ты хотел сказать, то давай не здесь и не сейчас, — вновь перебил его Ювелир, не желая выслушивать то, что он уже много раз слышал.       — Помолчи, — с лёгким раздражением и даже почти обидой Конструктор поднял на него взгляд, но тут же опустил голову. — Я ещё не закончил. Я хотел сказать, что... ты для меня правда очень дорог, наверное, дороже, чем я всегда считал. Дороже, чем кто-либо ещё когда-либо был, и поэтому я так беспокоюсь о тебе... — он замолчал ненадолго, собирая остатки внутренних сил на последние, самые главные слова. Брат послушно молчал, в недоумении уставившись на него напряжённым взглядом. Конструктор посмотрел ему в глаза, найдя в себе уверенность, и наконец чётко озвучил то, к чему вёл. — Я люблю тебя, Ювелир, сильнее, чем всегда считал. Не только как брата, не так, как мне казалось все эти годы. Это... прости, я сам не понимаю, что со мной не так. Чушь. Забудь об этом и прости меня за эту глупость. Я у тебя просто старый дурак...       Он слишком поздно понял, что эти слова были лишними, и весь этот разговор был лишним. Слишком поздно понял, что он может разрушить всё, что прежде казалось нерушимым, и слишком поздно себя остановил. И ожидал чего угодно, какой угодно реакции, больше всего надеясь, что брат не поймёт, какие чувства он имеет в виду, и в самом деле просто забудет об этом, не придаст этому значения. В тот момент, когда их, казалось, разделила бесконечная ледяная стена, он простил бы его, если бы брат просто ушёл, если бы сказал ему что-нибудь резкое, если бы наконец решился ударить. Но Ювелир молчал и продолжал оставаться рядом, держа его за руки, и белые хлопья продолжали оседать на его волосах, отчего его вид казался особенно очаровательным, а он — ещё более недостижимым.       — Ты у меня действительно просто старый дурак, — наконец отозвался он и улыбнулся в лёгкой насмешке. — Хватит тут сидеть, пойдём обратно. Ты ведь не хочешь здесь замёрзнуть?       Ещё несколько секунд Конструктор просто смотрел на него в безмолвном неверии, а после притянул к себе и крепко обнял, так сильно, как только мог. И не отпускал его, пока не убедился в том, что он никуда не денется, и что всё это реально, что брат не оттолкнул его, что он не потерял его доверие из-за собственных неуместных чувственных порывов. Ювелир обнимал его в ответ и гладил по намокшим из-за тающего снега волосам, забыв о холоде и прочих неудобствах.       — Надеюсь, ты не обижаешься на меня... из-за этого? — тихо спросил Конструктор, уткнувшись ему в плечо и прижав его к себе. Так ему тоже было теплее и спокойнее. Он почти чувствовал, как брат улыбается. — Ты простишь меня?..       — Прощу, — с улыбкой отозвался Ювелир. Он продолжал ласково гладить его по голове, и не возражал против того, чтобы его так нагло и так сильно обнимали. — Пойдём уже, сегодня в самом деле очень холодно.       — И ты... больше ничего не хочешь сказать? — он снова совершал ту же самую ошибку и очень рисковал, однако Конструктор всё-таки надеялся услышать от него вовсе не то, что он сказал. Ему ответ брата казался каким-то неполноценным и не до конца озвученным, словно он намеренно пытался умолчать что-то, что было для него сейчас особенно важно. Может быть, это были лишь его собственные домыслы, и он просто проецировал на него то, чего желал сам, но он хотел окончательно прояснить для себя этот вопрос, чтобы больше не терзаться догадками и предположениями и избавиться от ложных надежд, если всё окажется не так, как он хотел.       Подумав немного, Ювелир вымученно ответил:       — Ты тоже для меня очень дорог, и я тоже тебя люблю... но давай поговорим об этом позже и не здесь, хорошо?       Больше он не намеревался продолжать, потому Конструктор молча принял такой ответ, пусть и не понял до конца, был ли он таким, какого он желал. Он согласился с тем, что им обоим стоит вернуться обратно, чувствуя, что холод становится невыносимым. Поднявшись с места, он протянул брату руку в надежде, что тот не станет его отталкивать. Ювелир лишь слабо улыбнулся и взялся за его ладонь. Вместе они направились обратно; его руку Конструктор так и не отпустил, и повёл его за собой.       Почему-то ему казалось, что они привлекут к себе ненужное внимание, появившись вместе. Однако на них даже не взглянули, едва ли заметив их присутствие, несмотря на то, что они шли, тесно прижавшись к друг другу и держась за руки, и ничуть не пытались этого скрыть, как будто в самом деле гордились этим. Взглянув на брата, Конструктор заметил его лёгкую улыбку, и понял, наконец, ответ на свой вопрос. В тот момент он был счастлив, как никогда не был, несмотря даже на те суровые обстоятельства, в которых они оказались, несмотря на то, что каждый новый день жизни был для них настоящим подарком свыше, а каждый новый шаг вперёд мог быть последним; он держал Ювелира за руку, пока тащил за собой, не чувствуя ни холода, ни голода, ни усталости, ни боли — ничего из того, что составляло теперь основу его жизни, — и испытывал удивительное облегчение, понимая, что тот следует за ним не потому, что он попросил, а потому, что хочет сам.       Они устроились с кучкой механоидов у костра, и приняли их без лишних вопросов, уступив место и поделившись с ними парой чашек только что разогретого на костре кипятка из котелка. Рассчитывать на что-то другое они не могли, однако даже этого было достаточно, чтобы согреться, потому, приняв их гостеприимство с благодарностью, они грелись, прижавшись к друг другу. Конструктор приобнял брата за плечи, притянув к себе поближе, и тот с довольным видом устроил голову у него на плече, почти не слушая болтовни всех этих измождённых и измученных лишениями и страданиями мужчин и женщин, которые всё равно, казалось, не теряли надежду и находили в себе силы на то, чтобы продолжать сражаться за свою жизнь и даже находить в ней мгновения радости, собираясь у костра и делясь этой надеждой с друг другом так же, как делились с любым желающим горячей водой, не имея возможности предложить что-то ещё. Их лица совершенно не оставались в памяти, потому Ювелир даже не смотрел на них. Самым пугающим, что въелось в память и никак не оставляло его, была абсолютная тьма там, где должны были светиться самым прекрасным светом их души. Этот мир был наполнен сплошной бесконечной темнотой, и ни единая искра не освещала его — а оттого он чувствовал себя страшно и неуютно, когда заглядывал в эту темноту в поисках хотя бы какой-нибудь частицы света, а находил ничего. Его пугало это ощущение пустоты и обречённости, и если бы не тепло Конструктора рядом и не его крепкие объятия, он, должно быть, ощущал бы себя бесконечно одиноким в умирающем тёмном мире. Делиться своими страхами он не хотел — знал, что это чувство кроме него самого никто не сумеет понять и прожить так полно и так горько. Ему было неуютно среди пустых оболочек ещё живых механоидов, которые вскоре, вероятно, умрут от голода и страданий, которых он не сумеет, не успеет спасти, он не находил удовольствия в том, чтобы проводить время в их кругу и не питал ни малейшего интереса к тому, как они спасались от отчаяния, но согласен был преодолевать желание уйти и запереться подальше от всех только потому, что Конструктору так хотелось, чтобы он был с ним.       На самом деле, сидеть у костра, прижавшись к брату сбоку, было теплее, чем одиноко размышлять над очередными необходимыми решениями в холодной мастерской. Вместе с тем, стоило расслабиться совсем немного, и вся скопившаяся за много месяцев усталость, которую Ювелир просто игнорировал и задвигал на второй план, отложив беспокойство о ней на потом, разом навалилась на него, настойчиво и беспощадно напоминая о себе. Он чувствовал, что ему будет слишком трудно снова подняться и покинуть эту границу приятного тепла и света, чтобы вернуться обратно к своим обязанностям и своим проблемам. Слишком явная слабость. Он не смел опираться на Конструктора, пострадавшего куда сильнее него и всё ещё, он знал, терзаемого болью, хоть и очень хотелось вверить ему себя. Сейчас он абсолютно не имел на это никакого права.       А сам Конструктор выглядел на удивление довольным и спокойным, и радостно слушал их всех, не вмешиваясь в разговор, и смотрел на них сверкающими восторгом глазами, вместе с тем прижимая Ювелира к себе. Ему, должно быть, нравились подобные посиделки, нравилось это чувство причастности, нравилось чужое тепло и понимание того, что его страдания — часть всеобъемлющей картины страдания мира и каждого его обитателя.        Ювелиру это определённо было чуждо.       — Ну чего ты сидишь с такой недовольной рожей, разве тебе не нравится сидеть в тепле? — усмехнулся он, обращаясь к брату. Ювелир посмотрел на него, оторвавшись от его плеча, и выдохнул равнодушно:       — У меня нет времени заниматься подобной ерундой. Если ты больше ничего не хочешь мне сказать, пожалуй, я вернусь к себе и продолжу...       — Хочу. Я хочу просто побыть с тобой, бессердечное ты отродье! — раздражённо перебил его Конструктор, позабыв обо всяком смущении, преследовавшем его прежде. Его слова заставили Ювелира замолчать и пристыжённо опустить голову. Он не хотел уходить, но должен был. Ему не нужны были те же чувства, которыми питался его брат, снова и снова оказываясь в кругу всех этих страдающих душ, но ему отчаянно нужен был сам Конструктор, с которым он просто не знал, как и о чём говорить.       Он понял, что обидел его, когда тот не без труда поднялся, выпустив его из объятий. Потеряв это драгоценное тепло, Ювелир опомнился и встал тоже, и последовал за ним. Тот шёл молча, никак не обращая внимания на его присутствие, но не отмахиваясь от него. Ему показалось, что Конструктор, несмотря на то, что сказал обратное, больше не хотел его видеть, и даже хотел оставить его в покое и в самом деле уйти, но тот вдруг схватил его крепко за запястье и, раскрыв дверь, втолкнул его в помещение собственной мастерской, а когда дверь за ними закрылась, вцепился в его плечи и с силой прижал его к ней, а мгновением позже — поцеловал со всей имевшейся у него настойчивостью и злостью, со всей болью и отчаянием, не задумываясь о том, что их могут увидеть. Ювелир даже слегка растерялся от неожиданности того, что он сделал, однако, придя в себя, сам крепко обхватил его за шею, прильнув к нему и целуя в ответ. Это случилось слишком быстро и слишком внезапно, но это отнюдь не было чем-то, чего он не хотел. Он с радостью и облегчением отдавал Конструктору то, что тот хотел взять и что он сам желал отдать.       Конструктор провёл его дальше вглубь хорошо освещённой мастерской и усадил за свой стол, а сам оказался рядом. Он выглядел очень измотанным и невольно тянулся к серебряному ошейнику, нервно пробегался по нему пальцами, как будто тот мог просто вмиг исчезнуть, оставив его без возможности двигаться. Поморщившись от этого действия, требовавшего, казалось, от него слишком много сил, он стянул куртку — не без помощи брата, который сразу бросился к нему с волнением, а после поспешил спросить, понимая, в чём причина, с таким заметным беспокойством:       — Как твоя спина?       — Ну, как сам видишь, неважно, — хмуро отозвался Конструктор, пытаясь поскорее забыть об этой минутной слабости и заставить его забыть тоже. Но и без того внимательный взгляд Ювелира на нём лишь ещё сильнее заострился.       — Всё ещё болит? — спросил он участливо, заглядывая ему в глаза — так он точно сразу разглядел бы обман, потому он просто не оставлял ему шансов соврать. Конструктор на то только тяжело обречённо вздохнул.       — Болит постоянно, уже привык. Иногда — сильнее, и терпеть невозможно, но в основном... — в его голосе звучала досада, но он оставался спокоен. Он взял Ювелира за руки, осторожно поглаживая костяшки, и посмотрел на него со всей возможной нежностью, мгновенно меняя неприятную ему тему на другую. — Я рад, что ты всё-таки согласился побыть со мной, мой хороший.       Его рука потянулась к чужой щеке, и Ювелир не стал возражать. С лёгкой улыбкой он ластился к его ладони, когда Конструктор в ласковом жесте погладил его, и не стал спорить, когда его пальцы забрались дальше, стягивая ленту с его волос, и зарылись в них, путаясь среди тяжёлых влажных прядей. Вдоволь насладившись этим и сожалея только о том, что он не может сполна прочувствовать эти прикосновения, Конструктор протянул с особым удовлетворением:       — Не знал, что ты можешь быть таким...       — Каким? — Ювелир ехидно улыбнулся, зная, что его это непременно смутит.       — Придурком, — безапелляционно ответил ему Конструктор и убрал руки, тяжело вздыхая. Переглянувшись, они оба негромко посмеялись.       Посидев ещё немного с ним и полностью отогревшись после этой внезапной прогулки, Ювелир с сожалением подумал о том, что больше не может задерживаться и всё-таки должен вернуться к работе. Ему не хотелось уходить, не хотелось оставлять брата, с которым они, вообще-то, только что объяснились в чувствах, чего он так давно хотел и не решался поговорить об этом, пока Конструктор не опередил его. Но личные привязанности не стояли наравне с его долгом перед миром, с его функцией, отказываться от которой он был неспособен.       — Я действительно должен доделать ещё кое-что, извини, — заговорил он, и в этот раз в его словах Конструктор различил искреннее раскаяние и сожаление. Ему не хотелось мириться с тем, что он никак не сумеет остановить этого демона, как бы сильно ему ни хотелось, чтобы именно он скрашивал его одиночество и делил с ним его отчаяние. — Я загляну к тебе вечером. Обещаю, — добавил Ювелир и слабо улыбнулся, а после сам ласково погладил его по щеке.              Этого простого жеста хватило, чтобы Конструктор простил ему что угодно, и принял его таким, какой он есть. Получив от него эту ласку, незамысловатую и искреннюю, он больше не хотел отпускать его и лишаться этого чувства, лишаться этой лёгкой насмешливой улыбки и ощущения его холодных рук на собственных щеках, когда, словно пытаясь заслужить его прощения, Ювелир сам потянулся поцеловать его.       — Ладно, иди, — неохотно согласился Конструктор, отстранившись и отпустив его. Но ещё долго смотрел, как тот ехидно улыбается, чувствуя некоторое облегчение оттого, что мог видеть его таким. У него всё ещё находились силы на то, чтобы вести себя как прежде, и это внушало надежду. Он поймал себя на мысли, что он тоже, как и весь этот мир сейчас, полагается на Ювелира, тем самым лишь добавляя ему ответственности. Ему хотелось, напротив, помочь ему справиться и не сломаться, хотелось позволить ему хотя бы немного дать слабину и отдохнуть, хотелось разделить его участь, чтобы ему было легче. Вряд ли брат позволил бы, однако он нашёл бы способ подступиться к нему, если бы только был сильнее сам. Если бы только он мог справиться с собственными болью и отчаянием, что неизменно возвращались к нему всякий раз, когда он понимал, что кроме как усилием воли и без помощи подаренного ему Ювелиром манипулятора он не может даже пошевелиться. Они не говорили на эту тему напрямую, и Конструктор ни разу больше не делился с ним тем, как сильно его расстраивает то, что с ним случилось, не желая посвящать его в свои слабости. На самом деле, ему просто искренне хотелось быть Ювелиру опорой, потому он старался держаться. Но определённо не справлялся.       Оставшись наедине, когда брат ушёл, он ещё долго не знал, чем себя занять, не прекращая раздумий над всем тем нелепым разговором, что у них получился, и над тем, что было дальше, прежде чем вернулся к своим делам. Получалось, однако, так себе, что ещё больше злило и раздражало его. В последнее время всё было так себе, несмотря на то, что они медленно карабкались прочь от неизбежной смерти от голода или Хаоса. Впрочем, карабкались слишком медленно, едва заметно, и весь путь ещё лежал впереди, неизведанный и полный опасных поворотов и развилок, всякая из которых могла привести не к спасению, а к плотоядной бездне. Пока Ювелир бился над тем, чтобы выжать из сердца Храма всё возможное и невозможное, все они тянули его ко дну, на которое падали сами. Конструктор видел это, но никак не мог помочь ни ему, ни тысячам голодных отчаявшихся душ, что смотрели на его брата с надеждой. Он был бессилен и бесполезен, и это злило его с каждым днём всё сильнее.       Ему не нужны были эти проклятые механоиды и этот проклятый мир, ему нужен был лишь Ювелир, для которого он собрал бы мир заново, песчинка к песчинке и шестерня к шестерне, а после разобрал бы снова, чтобы собрать его правильнее. Собрать так, чтобы его брат мог быть счастлив, чтобы для него в этом бесконечно несправедливом бессмысленном мире наконец было место. Конструктор больше не мог смотреть на его бледное измождённое лицо, в чьих чертах ему виделись лишь страдание и усталость. Это было невыносимым зрелищем, и порой ему казалось, что так Сотворитель наказывает его за его непокорность. Пожалуй, это наказание было для него непосильным.       До вечера Конструктор то и дело поглядывал в окно, надеясь увидеть там родную фигуру, приближающуюся к нему, хоть и знал, что это глупая и пустая надежда, ведь Ювелир не придёт раньше, чем отправит спать своих мастеров и закончит сам. Он, на самом деле, мог не прийти вообще, забыв о своём обещании за кучей дел, но этот вариант демон откладывал как можно дальше, ведь действительно очень хотел побыть с ним ещё немного. Конструктор решил, что заглянет к нему сам, если он не придёт, однако он уже не находил в себе сил, чтобы куда-то ещё идти. Без пищи и регенерации тело не могло долго сопротивляться усталости и боли, и в том числе потому он надеялся, что брат не забудет и не станет вынуждать его преодолевать себя.       Он не забыл. Ювелир в самом деле вернулся к нему уже после заката. Тенью проскользнул к нему, минуя всех этих уставших и измученных механоидов, собиравшихся большими компаниями у костров, чей свет пробивался в окна (но его всё равно не хватало, а находиться в темноте и использовать искусственные источники света Конструктор просто терпеть не мог), прикрыл дверь и направился прямиком к нему.       — Ну наконец-то, — ворчливо сказал ему Конструктор без предисловий, не скрывая радости от того, что он всё-таки нашёл для него время. Ювелир выдавил слабую улыбку, устроившись рядом с ним. — Уж решил, что ты бросить меня удумал, паршивец.       — Разве могу я тебя бросить, зная, что ты потом мне покою не дашь? — усмехнулся он в ответ.       Конструктор посмеялся, но тут же вдруг согнулся от резкой боли, что, казалось, сдавила грудную клетку так сильно и так остро, что невозможно было вдохнуть. Перед глазами заплясали ослепительные белые пятна, когда он пытался справиться с приступом боли, но вернуть себе контроль над собственным телом не получалось. Все его силы уходили на то, чтобы преодолеть боль. Ювелир тут же бросился к нему с обеспокоенным видом, придерживая за плечи.       — Что такое? — настойчиво спросил он, всматриваясь в его искажённое болезненной гримасой лицо. — Спина?       Конструктор на то лишь выругался сквозь зубы, отчаянно вцепившись в него, и тот всё и без него понял. Порывшись в ящиках его стола, Ювелир быстро нашёл среди беспорядочно сваленного туда хлама его небольшой запас обезболивающих, что он сам когда-то выпросил для него, — он лучше всех знал, что и где хранит Конструктор, порой даже лучше его самого, — и тут же поспешно ввёл ему. А после прижал его к себе, устроив его голову у себя на плече, и осторожно гладил по спине, дожидаясь, пока ему станет легче.       Пришлось подождать некоторое время. Конструктор, прикрыв глаза и полностью доверив себя ему, медленно возвращал себе власть над собственным покалеченным телом и приходил в себя, и боль понемногу отпускала, позволяла наконец-то выровнять дыхание и расслабить судорожно сжавшиеся на плечах брата пальцы. Наконец, полностью вернув себе контроль над собой, он крепко обнял Ювелира в ответ, прижавшись к нему и уткнувшись ему в шею. Ему крайне приятна была его ласка, когда тот гладил его по голове с искренним участием. Конструктор чувствовал его беспокойство, и, на самом деле, нечасто он видел его таким. Несмотря на то, что брат заботился о нём и действительно боялся его потерять, он всегда казался ему слишком холодным и сдержанным. Он всегда считал, что Ювелир не способен выражать эмоции так же, как это делали другие (и, в том числе, не способен любить), его раздражала эта холодность, ему не хватало его чувств. Брат не позволял себе лишних жестов и прикосновений, и, тем более, никогда не говорил с ним на личные темы. Демон на самом деле хотел от него большего, но Ювелир словно намеренно отстранялся и отдалялся.       Теперь же — он был рядом и помогал ему справиться с болью. И спрашивал о его самочувствии с неподдельным волнением, так, что Конструктор чувствовал, что ему действительно не всё равно. Ему было лучше — настолько, насколько это вообще было возможно, и за это он в том числе был благодарен Ювелиру. После той травмы во время битвы против Всадника Хаоса боль преследовала его постоянно и иногда напоминала о его увечности этими приступами, и почти всегда это случалось в тот момент, когда никого не оказывалось рядом, а ему оставалось только терпеть, преодолевая последствия ошибки регенерации, которую ни его брат, ни кто-либо из врачей Храма так и не сумели найти и исправить. Оказываться наедине с намертво сковывающей болью было страшно; страшно чувствовать себя беспомощным и понимать, что даже позвать никого не получится, не получится выдавить из себя ни единого внятного слова — только тихий жалкий стон. Потому очутиться в объятиях самого близкого и любимого существа в своём самом уязвимом состоянии он был, пожалуй, даже рад.       — Всё в порядке, прошло, — с улыбкой заверил Конструктор, наконец отстранившись, и поспешил добавить, — и спасибо тебе. Без тебя... было бы сложнее.       Ювелир его позитивный настрой явно не разделял, потому сразу спросил серьёзно:       — Часто у тебя... так?       — Бывает иногда, — он попытался небрежно отмахнуться и вновь свернуть с неудобной темы, — не волнуйся об этом, пустяки.       Но поймав на себе полный необъяснимого чувства (больше похожего на обиду и разочарование) взгляд брата, он пристыжённо замолчал, не желая вот так просто отвергать его беспокойство. Тот помолчал ещё немного и наконец сдержанно ответил со всем присущим ему хладнокровием:       — Прости, что я сейчас никак не могу помочь тебе.       Его спокойствие и холодность никак не помогли ему скрыть от Конструктора таившееся в нём чувство вины и раскаяния. Ему не хотелось говорить на эту тему и не хотелось затрагивать то, что вызывало в его брате подобные чувства там, где не должно было.       — Сможешь потом. И непременно сделаешь это, когда придёт время. Ты... не посмеешь предаться страху и отказать мне в этом, — желая стразу пресечь все эти его сомнения, жёстко сказал Конструктор. На удивление после этих слов на лице Ювелира мелькнула слабая улыбка и, он вновь увидел в его чертах что-то тёплое и родное.       — Ты очень жесток ко мне, мастер, — вздохнул тот в ответ, принимая его волю.       — Так тебе и надо, — Конструктор на то лишь довольно ухмыльнулся, довольный тем, что этот неприятный разговор наконец-то закончился, и он мог просто наслаждаться компанией брата, что всё-таки нашёл для него время и пришёл.       Он не сразу понял, какая такая оригинальная идея пришла ему в голову, когда он вдруг переместился ему за спину, положил руки ему на плечи и бодро сказал:       — Будь добр, сними рубашку.       Конструктору захотелось вдруг его поддеть в ответ, потому, уже потянувшись к застёжкам, он спросил с долей насмешки:       — А не рановато ли ты решил начать меня раздевать, а?       И услышав его тяжёлый раздражённый вздох за спиной, посмеялся, представляя, как Ювелир ещё и со страдальческим видом закатывает глаза, сражённый его глупой неуместной шуткой. Тем не менее, он исполнил его просьбу, уже догадавшись, что тот хочет сделать, и скинул с себя рубашку, оставшись по пояс обнажённым. Благо, он наладил себе неплохо работающую систему обогрева в мастерской, что не давала слишком большой нагрузки на энергетические системы сердца Храма, потому даже в столь беспощадный холод мог чувствовать себя комфортно — в отличие от Ювелира, который в целом пренебрегал своим комфортом, потому и не задумался о чем-то подобном для себя.       Он разделся и, повинуясь воле Ювелира, чуть наклонился вперёд, опираясь о стол, который, благо, стоял достаточно крепко, чтобы он мог это сделать. Первое его прикосновение было каким-то слишком несмелым и неуверенным, словно ему неловко было касаться. На удивление, Конструктор отчётливо чувствовал его холодные пальцы на своих плечах, потому сперва вздрогнул, ощутив их на себе, и не сразу сумел привыкнуть. Тот был осторожен, словно даже прикосновением мог причинить ему боль, но, напротив, его ласка помогла расслабиться и отпустить остаток всегда томящейся в напряжённых мышцах боли. Это было на редкость приятно, потому он, всецело отдавшись на милость Ювелира, который определённо знал, что делает, лишь довольно прикрыл глаза. Конструктор не был уверен в том, что это поможет с его-то травмами, однако ему просто нравилось, когда брат так заботился о нём. К тому же, он действовал очень умело, когда массировал ему плечи и аккуратно скользил пальцами по спине, минуя всё ещё такие отчётливые шрамы, оставшиеся после многочисленных неудачных операций. Конструктор не знал, с чего вдруг он решил попробовать такой способ и чего он добивается, но он просто наслаждался тем, что он делал; они оба молчали, и он, расслабившись настолько, что едва не уснул, удовлетворённый приятным эффектом этого массажа, даже не сразу заметил, когда брат закончил с этим и отнял руки.       — Эй, куда, я хочу ещё, — проворчал он и недовольно дёрнул плечом, не желая прекращать. — У тебя очень хорошо получается, продолжай.       — Тебе лучше просто отдохнуть, — напрочь проигнорировав все его возмущения, ответил Ювелир и накинул ему рубашку на плечи. — И не перетруждаться, если не хочешь, чтобы боль возвращалась. Тебе с твоей травмой вообще запрещены чрезмерные нагрузки.       Послушно натянув обратно рубашку с разочарованным видом (но, впрочем, так и не застегнув её до конца), Конструктор спросил ехидно:       — И кто же мне запретит?       Ювелир поднял на него взгляд, полный мрачного превосходства, и сказал уверенно:       — Я.       — Вот как? — усмехнулся в ответ Конструктор, повернувшись к нему. — И почему я должен тебя слушаться?       — Если ты вдруг решил заделаться мазохистом — можешь не слушаться, но и с меня тогда не спрашивай, когда снова станет плохо, — Ювелир говорил с ним таким холодным тоном, что ему вмиг расхотелось спорить.       — Ладно уж, не злись, так и быть, я постараюсь... — проворчал он примирительно и взял за руку, когда тот снова присел рядом. — Но тебе тоже стоит больше отдыхать. Я же вижу, как ты себя изматываешь. Ты сам на себя не похож уже.       — А на кого похож? — Ювелир нагло устроил голову у него на плече, зная, что он не будет против, и устало прикрыл глаза, сжимая его ладонь в ответном ласковом жесте.       — На придурка, — Конструктор посмеялся, и в этот раз всё закончилось благополучно для него. Притянув любимого брата к себе поближе, он погладил его по щеке, заметив, как тот тут же расплывается в довольной улыбке, а после и поцеловал его снова, теперь — вкладывая в этот поцелуй всю нежность, на которую был способен. Ювелир не возражал — только крепко обнял его за шею и прижался к нему. — Мы со всем справимся, обязательно справимся, я вижу завтра, в котором у нас всё хорошо, и мир жив, и Храм стоит во всём своём великолепии, и голода больше нет... но сейчас нам обоим надо отдохнуть как следует, мой хороший, — говорил Конструктор с каким-то необъяснимым вдохновением, причину которого он и сам не смог бы определить, и гладил брата по спине, крепко обнимая его в ответ.       — Как скажешь, — Ювелир покорно согласился принять его условия и уже больше не хотел спорить. — Надеюсь, у тебя тут найдётся для меня свободный уголок?       Они оба поднялись с места, и Конструктор повёл его за собой в облюбованное для отдыха место в противоположном конце мастерской. Ему неловко было предлагать брату столь скромные условия, к тому же, спальное место не было рассчитано на кого-то ещё кроме него самого, однако ему не хотелось отпускать его от себя, да и ничего другого для него он не предусмотрел. Впрочем, тот не был против, и сразу же согласился лечь с ним там, где он готов был его приютить. Они погасили последние лампы и устроились на не слишком удобной лежанке вдвоём, и впервые за долгое время Конструктор мог насладиться его теплом и лаской, выбросив всё лишнее из головы, когда лежал у него на груди, а Ювелир гладил его по голове. В уютной тишине они оба позволили себе немного отдохнуть, и внимания друг друга было достаточно, чтобы стало легче — хотя бы немного легче справляться с непрекращающимся потоком забот и тревог. Больше Конструктор не думал о том, что его признание было ошибкой, напротив, он счастлив был знать, что самое любимое и дорогое существо чувствует то же самое, что в его сердце всё-таки есть что-то ласковое и тёплое, и что рядом с ним он может найти свой покой.       А Ювелир просто слегка улыбался и молчал, не желая нарушать этот покой и позволяя ему найти утешение в чём-то, что было для него так важно, позволяя ему получить то, чего он больше всего хотел, давая ему то, что давно хотел дать и о чём никогда не решился бы признаться сам, если бы Конструктор не оказался решительнее и настойчивее.