ключник

есть комнатка, а у комнатки есть дверь, у двери — ключ. ключ у каждой комнатки, у каждой двери разный, особенный. двери все открытыми должны быть — так правильно — а потому есть в мире ключник. он каждый ключ умело подеберет, дверь отопрет, но вот дела — у людей, у жителей комнат, беспорядок везде. так что ключник, по доброте душевной, ещё и убирается всегда в комнатах, к которым подобрал ключ. ключи разные бывают. один — старой медью лазурен, в пальцах не сверкает, но голубой свет оставляет. к такому ключу прикасаться и не хочется совсем, он все пальцы запачкает — даже не цветом, а так, пылью вековой. второй — новенький совсем, тонкий и не позолоченный — золотой. тоненький ключ уронишь — он зазвенит, робко, неуверенно, что и не слышно почти. такие ключи ронять — одно удовольствие, словно музыка для чутких ушей этот звон. третий ключ — деревянный, но искусный — аж во рту слюна наливается. ни занозки, ни щепочки не оставляет, только вот и открывать им металлические двери тяжело, да и не звенит он совсем, если падает. к новым замкам — новые ключи. ключник новые ключи не очень любит, традиция ему к сердцу ближе да теплее. но работа велит — ключник делает. подбирает, подбирает, подбирает… отпирает, отпирает, отпирает… двери теперь все открытые стоят вокруг — какая тяжелая, металическая, и один бог или черт знает, что за ней, какая — пластмассовая и яркая, как в детском игральном домике. в каждой комнатке люди сидят, кто с чем: за железной тяжелой дверью — горбатая, волосатая тень под маленькой лампочкой на столе выводит кривописные буквы — прямо так, ножом на деревянном столе. получается красиво, словно буковки за ручки держатся и танцуют вальс. в комнате ни окон, но на шкафах много-много книг стоит: все по прописями да каллиграфии. — занимаетесь, товарищ? — с интересом взрослого к детскому спрашивает ключник, вытирая пыль с тонких тетрадочек. — занимаюсь, — бурчит тень в стол. — так чего же на столе? следы потом будут, их не оттереть. стол у вас вон какой красивый, а вы его ножом. — так не порчу, а украшаю. я в тетрадочках натренировался, и теперь могу красиво стол исписать. ключник кивает и думает: есть у него в сарайчике полировательный прибор, он потом и стол почистит. умение то, умение — то в сердце всегда будет. за пластмассовой дверцей мартышка сидит, фигурки друг в друга тыкает, но словно не видит: света в пластмассовой комнатке много-много, хоть глаз выколи, а она не видит, какую детальку к какой приставить, чтобы правильно было — а обезьянке нужно, чтобы правильно. ключник встаёт на пороге — нечего ему в этой комнатке делать. на пластиковых полках ни крошки, ни пылинки, обезьянка в красивом розовом платьице и даже причёсана. у ключника работа — ключи подбирать, но ключник-то берет, фигурки у обезьянки вырывает и друг с другом складывает: грубо, что некоторые и ломаются, и никак их теперь правильно не сложить, но — «так, как положено». обезьянка плакать начинает — фигурок у неё больше нет, чтобы складывать — а ключник оставляет ключ на столике рядом с полуломанными фигурками и уходит, не заперев дверь. к себе пора, рабочий день закончен. только свой ключ ключник где-то давно оставил, а может какой другой нерадивый ключник забрал. да и комнату свою в этом множестве дверей ключник тоже давным-давно потерял. ключи на поясе у ключника самые разные, но вместе звенят все равно глухо — ими не насладиться, только нахмуриться да ткнуть наугад, какой попадёт. ключник свою работу делает хорошо и всегда угадывает. за стеклянной дверью ничего не видно — темно внутри. окошко только одно — под самым потолком, в нем дырявая луна. ключник злится: в комнате ни света, ни двери нормальной, а ключ и вовсе дурацкий — прямо к двери прицеплен, кто первый пришёл — тот и откроет. жилец комнаты на свет с порога поворачивается и хмурится, но беззлобно, а поворачивается больше устало, чем вальяжно, как все остальные — хотя остальные и не поворачиваются обычно. глаза у жильца серые, но в тишине черноты — две мокрые капельки. жильцы все разные — по крайней мере это ключник себе так говорит всегда. на самом же деле все жители для него на одно лицо — чёрное с двумя точками-глазками. так младенцы людей видят. — вам, товарищ, чего? — бормочет жилец, и слышится шелестение бумажек — все жильцы что-то пишут, кто на чем, но никто — в темноте. — так убраться, убраться, — лепечет ключник и ищет рукой рубильник. бусинка под чёрными пальцами щёлкает, и комната резко загорается. — да зачем, зачем вы свет — так луну не видно! луну и правда не видно так, зато комната светится. светится, в светиться нечему: пустая, только на белых стенках листья, деревья да угольная рябина. ключник бормочет и машет тряпкой грубо, смахивается пыль из других комнат на белый, но покрытый углём кафель. убирать и нечего, думает ключник, но он-то найдёт, где убраться… он всегда находит. на полу, вон, тряпкой проведёт — и сразу чище станет, а стены он и тряпочкой протрет. — так убраться, убраться… — упрямо бормочет ключник и бредет за порог, за шваброй — уголь протереть. когда ключник возвращается, дверь снова закрыта, а свет внутри не горит. ключик на ручке не висит, как прежде, но ключник дверь дергает — и та сама открывается. из темноты слышится гнусавое сипение, пара листов с глухим стуком падает на пол. почти белая бумага, едва тронутая пером, пачкается об уголь. под цоканье рубильника слышно и цоканье жильца. — так убраться, убраться… ключник ведёт шваброй по кафелю, оставляя белую полоску, а жилец орет, словно это красная полоса на его глотке. — вы что творите! — жилец кидается на ключника, пытается отобрать швабру, толкаясь и натягивая. ключник хлопает глазами, крутит головой и понимает, что только что стёр с дюжину по-детскому неаккуратных рябиньих веток, молодых и размазанных временем. их, видно, жилец нарисовал когда-то давно, когда у него ещё был уголь — сначала уголь у всех есть, но рано или поздно он кончается. сразу становится по-мерзкому стыдно, так что он с шипением проводит ещё раз — полоска ещё шире, ещё белее, ещё чище. жилец с ума сходит — хватается за голову и тянется к рубильнику, но ключник не позволяет. под ругань и драку пол маленькой белой комнатки становится чистым. жилец скатывается по стене, держится за голову, дерёт волосы. — что же вы натворили, тут теперь такой беспорядок! как я это буду прибирать? у меня ведь закончился уголь, которым я это делал! ключник смотрит на стол — рядом с полупустыми бумажками с рисунками лежат огрызки угля, которые жилец, видно, тщетно старался использовать для рисования. рядом лежит длинный и худой карандаш. — так рисуйте, товарищ, карандашом. вам ещё принести? у меня то есть, есть. — не нужны мне ваши карандаши лысые! — воет жилец. — карандаши у вас — для всех, а уголь этот — мое, МОЕ сердце сожженное, а вы его так!.. шваброй!.. ключник злится — как это, работу его не ценят. у жильца тут, вообще-то, беспорядок, ключник ему уборку провёл и красоту сделал, а жилец ещё и не доволен? это как так? — да хоть урисуйтесь тут со своими углями, карандашей больше не получите, тварь вы неблагодарная! ключник уходит, хлопнув дверью. ключ лежит на столе с пустыми бумажками, но он и не нужен теперь: стекло двери разбилось в дребезги. жилец тянется к осколку и ведёт по руке — теперь и правда чистая линия на коже. житель садится на пол и остаётся рисовать на полу, только рисунки теперь совсем кривые и до боли в глазах яркие, багровые. рябина теперь красочная, настоящая, а вот ветки с листьями — будто спутанные вены на полу лежат. жилец и рад — у него такие яркие рисунки теперь будут, он и правда урисуется! коридоры между комнатами — безпространственно белые, почти такие же, как у стеклянного жильца в комнате. только чистые, без рисунков. ключник ходит по этим коридорам и все пытается что-то вспомнить, но у него не получается. в забытие он пропускает одну дверь из матового стекла, разбитую и склеянную воедино бумажным скотчем. и не вспомнит никогда ключник, что у него тоже есть комната, каждый день будет проходить мимо случайно или специально. но он не только ключник, он тоже житель. ключ его комнаты лежит в заднем кармане, потому и забыт давно. когда нибудь ключник его найдёт, как и свою дверь — дырявую, битую, ненужную. кто-то тоже ее разбил однажды, а ключник не смог починить — он же ключник, а не чинщик. внутри тоже стены белые, но пустые — все почистили. пол тоже белый, и в том же кафеле, на кафеле — те же капли крови жильца, но их мало, будто бы они и вовсе случайные. когда у ключника забрали уголь, он побоялся попытаться рисовать кровью, порезался и так и ушёл, оставив на полу последний несмело незаконченный рисунок. под самым потолком тоже окошко, и звезды за ним видно так хорошо, потому что лампочка перегорела давным-давно. порог комнаты ключника светится — и этого света для старых глаз должно хватить, чтобы навести в комнате порядок. в этой комнате давно никто не прибирался.