Он благовествовал рабам Своим

      Кажется, сейчас не самое подходящее время. Определённо неподходящее: на дворе ночь, Апокалипсис в самом разгаре, Дин уже ощутимо пьян, а его братец сидит у Бобби в подвале за дверью толщиной в метр, за семью печатями.       Глупые мысли лезут в голову. Дин думает, было бы ли ему легче, чем сейчас, если бы они жили обычной жизнью, а Сэмми был героиновым наркошей. Проще не было бы, но он смог бы хотя бы что-то сделать: найти нормальный рехаб, отправить брата на терапию — а сейчас у Сэма есть лишь бронированная металлическая коробка, в которой он со своим ростом может дотянуться рукой до потолка, и это больше похоже на тюрьму, чем на рехаб. И он опаснее, чем какой-нибудь ботан-героинщик.       В прошлый раз, когда им пришлось это сделать, Бобби твёрдо стоял на ногах.       Дин замахивается и бьёт кулаком по полуразобранному грузовичку — стекло не разбивается, но трескается, и это больно, и Дин, шипя, сползает по двери Детки спиной, усаживается на холодные камни, перетертые с песком и технической пылью, и замирает.       Время неподходящее: Дин глотает виски из горла, по щекам струятся слёзы, и он в таком отчаянии, что молился, но Кас всё равно приходит к нему.       — Кас, я же сказал, что… — едва успевает начать он, как Кас садится на землю прямо рядом с ним. Дин кривится, представив, что будет с его плащом после этого.       — …что тебе нужен воздух. Мы на улице, здесь полно воздуха, — это прозвучало бы язвительно от кого угодно, но не от Каса, и Дин позволяет ангелу мягко разжать его пальцы, забрать бутылку из рук и сделать пару крупных глотков — Дин видит, как вздёргивается его кадык. — Иногда я сожалею, что мне нужно выпить несколько бутылок крепкого алкоголя, чтобы только начать пьянеть, — бурчит Кас.       Он передаёт бутылку обратно, и пока Дин отвлекается на алкоголь, берёт его руку в свою. Это неожиданно, но Дин не дёргается, покачивая виски в колыбели бутылки, лишь наблюдает за тем, как ангел рассматривает его руку. Лишь сейчас он видит, что что-то явно не на своём месте, и прежде, чем Дин успевает начать чувствовать боль, Кас прикрывает глаза и залечивает его, сращивает надтреснутые кости, возвращает на место суставы фаланг пальцев. Его губы дрожат, когда он заканчивает, и Дин чувствует, как чистая энергия рассеивается вокруг них.       — Тебе не стоит так растрачивать моджо, — говорит Дин. Его рука все ещё греется в ладони Каса, хоть для этого уже и нет особой причины, но это не ощущается как проблема.       — Ты бы охотился, не обращая внимания на боль, и рано или поздно кости сломались бы совсем, — голос Каса мягкий, тихий, пальцами он продавливает очертания только что залеченных костей, словно любуясь работой. — И тогда ты бы не смог охотиться еще несколько недель. Это сейчас нежелательно.       Дин хмыкает.       — Спасибо, Кас.       Это кажется важным, поэтому Дин говорит, не позволяя паузе затянуться:       — Я испугался за тебя сегодня.       — Из-за Голода?       — Ага.       Дин чувствует взгляд, но не смотрит на Каса в ответ, не может заставить себя, и лишь пялится в помятую гладь лакокрасочного покрытия грузовика, в котором видны лишь их очертания. Дин едва улавливает движение, которым Кас придвигается чуть ближе, так, что их плечи соприкасаются. К полуночи холодает, и от контакта с холодной тканью плаща, пусть и через рубашку, Дин вздрагивает.       — Ко мне вдруг пришло понимание, с какой жутью мы столкнулись, раз уж даже тебе она неподвластна, — слова льются почти неконтролируемо. В голове проскакивает мысль, что, может, не стоит быть таким откровенным, но это же Кас, так что Дин игнорирует противный голос разума, заходящегося в страхе. — Я стоял там, беззащитный перед кучкой демонов и высохшим стариком-душеедом, и думал, что там мы и умрём.       — Я не всемогущ, Дин, — вздыхает Кас, чуть отодвигаясь. Он почему-то шуршит плащом, но Дин не обращает на это внимания. — Сейчас, будучи отрезанным от Небес, я и вовсе откровенно слаб.       — Ты сильнейший из нас, — признание за признанием вырывается изнутри, и Дин не хочет останавливаться. — Нет демона, который мог бы противостоять тебе, — он игнорирует тихое Касово «это не так», — найти и уничтожить любую тварь, которую мы могли выслеживать неделями, для тебя — дело двух минут. Срать я хотел на всех вышестоящих ангелов и прочую дребедень, потому что и против них есть приёмы, даже если они технически сильнее, чем ты. Ты так часто вытаскивал наши задницы из откровенного дерьма, а я слишком редко благодарю тебя за это.       Он поворачивает лицо в сторону Каса, чтобы заглянуть в его глаза, потому что всего вдруг становится слишком много, чтобы выдержать это в одиночку, ровно в тот момент, когда Кас опускает ему на плечи плащ. Тот шуршит под пальцами, когда Кас расправляет его на Диновых плечах.       — Кас, зачем…       — Ты мёрзнешь, Дин, — и от этого безапелляционного командирского тона у Дина бы подкосились колени, если бы он стоял. — Я — нет.       Ангел перехватывает бутылку из рук Дина, пока тот просовывает руки в рукава и кутается в плащ, садясь поудобнее. От ткани пахнет порохом, травами из ведьминских мешочков, смутно — озоном, вечным спутником всех ангелов, но сильнее всего Дин чувствует терпкий запах самого Каса, который он не может распознать, но смешение ароматов великолепно, почти по-животному привлекательно, и Дин едва сдерживается, чтобы не закрыть глаза, когда вдыхает полной грудью.       Кас замечает это (конечно, засранец замечает), но ничего не говорит, лишь странная полуулыбка тенью пробегает по его губам. Дин вновь поворачивается к нему лицом.       — Спасибо, Кас, — шепчет он. Руки сами тянутся к плечам Каса, кажущимся непривычно узкими, когда обтянуты лишь тёмной тканью пиджака. — Мы бы без тебя не справились. Спасибо, что остаёшься. Что ты рядом со мной.       Глаза Каса переливаются разбитым стеклом. Дин вовсе не хотел его расстраивать, но у этого ангела какое-то свое понимание чувствительности.       — Разве я могу оставить тебя? — хрипотца в голосе Каса задевает какую-то особую часть души Дина. Он выглядит разбитым, и Дин сжимает его ладонь, пытаясь сделать хоть что-то. — Ты мой подопечный, Дин. Я был избран, чтобы следовать за тобой, я отрекся от Небес ради тебя, и я бы сделал это снова, даже зная то, что знаю сейчас. Я не отрекусь от тебя.       Время неподходящее. Люцифер разгуливает где-то на свободе, за ними охотятся и ангелы, и демоны, а из боевого арсенала у них пара клинков, один охотник в здравом уме и разряженный ангел. Момент совсем не располагает, но Дин подаётся вперёд и отвечает, когда Кас целует его.       В этом нет страсти, нет похоти, но Дин вслепую прислоняет бутылку к колесу Импалы, чтобы освободить руку и запустить её в волосы Кастиила. Ангел поглаживает его шею за воротом плаща, и это ощущается так очешуенно, что Дин не хочет, чтобы это когда-то прекращалось.       — То, что сказал Голод — ложь, — выдыхает Кас ему в губы, отстранившись лишь на дюйм. Дин пищит что-то вроде «не надо, Кас», но ангел прижимает палец к его губам, прося заткнуться. — Твоя душа не чиста, как и любая другая душа на Земле, но она не черна, не мертва. Верь мне, Дин, — Кас смотрит ему прямо в глаза так, что Дин почти задыхается, но не смеет отвести взгляд. — Когда я спустился за тобой в Ад, опалив свои крылья, твоя душа привела меня к себе светом и дала мне силы на исцеление. Она была самой живой из всех, что я когда-либо видел, и так остаётся по сей день.       Дин целует его вновь. В его порывах сквозят боль и отчаяние, он уверен, что Кас чувствует вкус страха на его губах. Ангел способен сгладить это, разрушить, успокоить, он уютно устраивает ладонь у Дина между лопаток, другой нежно оглаживает его лицо, и этого становится слишком много, и Дин, отстранившись, прячет лицо в шее ангела. Кас обнимает его, прижимает к себе, горячий и живой, в отличие от металла Детки за спиной и мёрзлой земли под задницей, и оставляет поцелуй на его виске. Дин едва сдерживает всхлип, до треска сжимая ткань Касова пиджака.       — И в тот же час произошло великое землетрясение, — произносит Кас так, что Дин вздрагивает. Его голос всегда меняется, когда он цитирует Библию, становится более глубоким, утробным, ангельским. — и десятая часть города пала, и погибло при землетрясении семь тысяч имен человеческих; и прочие объяты были страхом и воздали славу Богу небесному. Первое горе уже здесь, Дин, — говорит он, перебирая волосы Дина. — Грядёт второе, придёт и третье, и я буду рядом с тобой.       Дин слушает ровное дыхание Кастиила, уютно устроив голову у него на груди. Кас зарывается носом ему в волосы, глубоко вдыхает и оставляет легкий поцелуй где-то у него на макушке.       — Обещаю, Дин, — шепчет он. — я буду.       И Дин ему верит.