even though i'm past the point of no return
7 июня 2024 г., 17:02
дема встречает безжизненной тишиной. улицы дымчато-серые, гниют ложью громогласных молитв на каждом шаге, не пытаясь зашить вскрывшуюся изнанку родины. клэнси делает два шага, падает на колени, отдающие глухой болью, поднимается обратно. отряхивать штаны от пыли смысла нет — он весь погряз в ее узорах. спущенная резинка на руке дрожит, перестав иметь какое-либо значение, ведь под рукавами порванной куртки расцветают заново полоски шрамов ненависти к себе. клялся в слезах, что завязал, не поддастся влиянию. клялся в прошедшем времени.
порезы тянутся по телу безразличием-презрением. дема с малых лет воспитывала в нем мазохизм, который со временем впитался в клэнси и съел все удовольствие от страданий. он… все помнил. первый острый нож, украшенный каплями крови, своим испугом от того, как неприятны ощущения, и одобрением епископов. свой охрипший голос от нечеловеческих криков и лопающиеся в глазах капилляры, подчеркнутые мешками под ними. выступающие кости ребер, потому что морил себя голодом днями на радость девятке, скручивался, сползая по стене, от захлестывающей с головой тошноты. выцарапанное оказавшимися под рукой ножницами «смерть мотивирует меня бежать…» на голени ноги, после чего кеонс разочарованно пинал его лежавшего в объятьях веревок до онемевших конечностей в живот, напоминая, что суицид — единственная благая вещь, привнести которую в этот мир ему под силу.
цель клэнси — подать хороший пример будущим сторонникам виализма. добиться всего и пожертвовать всем ради исцеления в виде смерти. так легко произнести это слово, складное и легкое на языке. в жизни оно горькое, что язык прикусишь в вопле ужаса потери, захлебываясь в рыданиях за пеленой на глазах. клэнси никогда не боялся смерти, обнимавшей его леденящим душу ветром и гнавшейся за ним с желанием, как голодный дикий пёс, увидевший добычу в сладком зайце. что страшного в неизбежном конце?
он никогда не боялся смерти, пока не встретил джоша.
дема растила его одиноким, давала самовыражаться через творчество и жгла застилающим огнём буквы неугодных строчек. девятка не поощряла надежду выбраться из пучины и мысли слишком умные, зачем их принуждают оборвать свою жизнь, когда она дана человеку одна. рифмы о бездонной ярости и отвращении к себе закреплялись отравленным рассудком, теряющим интерес сопротивляться верховной религии.
джош появился в его жизни непредвиденным лучом солнца. лимонно-желтые линии на одежде напротив пропитанными отчаянием красного банданы и костюма клэнси, восхитительный факел в крепких руках.
— почему ты так на него смотришь? — спросил дан в один из ранних их личных диалогов.
— огонь можно приручить? — ошеломленно вопросом на вопрос.
джош дан не был похож ни на одного человека. спокойно задавал вопросы и отвечал на них, ни одним мускулом лица не выражая шок, как долго клэнси держали в изоляции от жителей демы, сокращая его шансы выжить в таких условиях. все слова восторга, насколько его собеседник сильный человек, не опускающий руки, джош вслух не произносил, боясь сам навредить давлением, и лишь обнимал, стоило зайти их диалогу в сторону откровений.
а клэнси не понимал, как реагировать. епископы и дема научили его тому, что он заслуживает боли, начиная от жрущего изнутри голода, неживого оттенка кожи и заканчивая рисунками на коже, где краской блестела его кровь, а кистью лезвие на выбор. он на вкус как медленное разочарование, отбиваться от неадекватных истерик и задыхаться в панической атаке. факелоносец обнимал его, словно старался поддержать и… защитить, гладил по спине, одними губами шептал, какой он молодец.
клэнси все помнил. как первый раз расплакался осознанно, проглотив кислую мысль, что именно ему приходится проходить через эту боль, в объятьях джоша, которые вселили в него хоть какую-то жизнь.
***
— дашь мне прочитать? — джош, лежавший на его кровати, наклонился к кипе бумаг, исписанной тупым карандашом с грифелем брусничного цвета на них. скошенные влево слова, где-то зачирканные так, что не разберешь, собирались в спутанные тексты о деме, ее и своем прошлом, настоящем, будущем. клэнси отвел взгляд, едва отозвавшись: — конечно, — пока сам вновь скукожился от страха. его «песни» могли оттолкнуть факелоносца напускным оптимизмом на тему мучений, который из него с соками выжимал жаждавший новых идей лозунгов нико. он сам до сих пор думает по ночам, потирая глаза до самой рани от прилипшей с легкостью бессонницы, что джош с бескорыстной помощью слишком хорош для его тревог и ненормальных страхов. дан пролистывает стихи клэнси пятнадцать, двадцать минут, полчаса — с ним жизнь с ее осточертевшим осадком замедляется, оставляя что-то да в памяти. под нос себе повторяет некоторые цитаты, щурится, читая написанные мелким шрифтом объяснения, напевает что-то с придуманным на ходу мотивом. ему… нравится. — чувак, — он улыбается? такая его реакция? — это невероятно! внутренний мир клэнси сверкает в этих символах своим богатством, впечатляет тем, что парень, почти ни с кем не контактировавший за эти года и склонный к набору проблем из психических расстройств, видит больше, чем обычная толпа. его метафоры откликаются в сердце и вряд ли епископы, публиковавшие это, догадывались, какая в словах о скорой смерти тяга жить. джош дан точно чокнутый, в первый раз не грустно, а радостно усмехается клэнси. чуть на кровати не прыгает, как ребенок, продолжает с ним переломанным дружить и сейчас горит желанием еще больше. ему никогда не было так комфортно рядом с другим человеком и никто его не принимал до этого таким. — ты не хочешь примкнуть к бандитос, клэн? — факелоносец гляди и начнет заикаться от ликования, но возвращает себе более серьезное лицо и берется за активное объяснение, кто такие бандитос, озадаченному клэнси: — мы выступаем против виализма и планируем побег из демы через пролив паладин, знаешь, есть на востоке? — рукой он показывает направо, и приходится напрячь память. да, на карте девятки с правой стороны нарисована светло-синяя область, в которой белыми чертами выделен пролив. под его утвердительный кивок джош продолжает: — вот у нас у чувака есть корабль, мы придумали называть себя бандитос, у нас даже есть крик о помощи, чтобы видеть своего среди зомбированных, «сало фолина», запомни… клэнси не привык к такому потоку информации, но старается тщательно все запомнить. больше всего в памяти отпечатывается счастливое выражение лица джоша, потом сказавшего, что, видно, он нашел свою родственную душу. не может не согласиться.***
вода кажется ненастоящей. клэнси облокачивается на борт, ложит голову на плечо на стоящему рядом джошу, дышащему морским воздухом, и в первый раз смеется так искренне и громко. не боится недоумевающих взглядов остальных бандитос, которые косятся на них, все так же остерегаясь личного преемника кеонса, верит, что, возможно, его жизнь не так уж и плоха, пока рядом есть факелоносец, сделавший все, чтобы он начал нормально питаться и дал шрамам заживать. — я тебя отведу к татуировщику. тату скроет их, — дан кивает на его руки. клэнси с любопытством переспрашивает: — обещаешь? — только если ты поклянешься, что больше ни за что не вернешься к ножам. они оба приносят свои клятвы со всей серьезностью, готовые к дышать во всю грудь в будущем без натиска виализма и демы. джош шутит, что был бы непротив полноценно научиться играть на барабанах, ведь мать все время ворчала, что он своим стуком мешает ей готовиться к самоубийству, клэнси поддакивает, что помог бы наложить свои тексты песен, которые не забыл прихватить, на его ритм, и диалог сходится в то, что они бы объединились в неплохой дуэт солиста и барабанщика. им так хорошо вместе, что клэн иногда не верит в правдивость реальности, где он едет на новые приключения без сомнений. когда они останавливаются и выходят на берег, факелоносец цепляет ему на руку резинку кислотно-зеленого цвета, тут же поясняя: — каждый раз, когда хочешь сделать себе больно, дергай ее. так будет легче отучиться, клэн. и это первый раз, когда клэнси задумывается, что он зря ненавидит себя.***
что-то идет не так. у клэнси уже болит голова от его же музыки, которая звучит из каждого чайника, так как от нее остались лишь его предложения и фразы. голос нико под сочиненную епископами слащавую музыку режет слух, а от концовки альбома, названного scaled and icy, кровь стынет в жилах — он слышит, что девятка зовет его вернуться на родину и готова простить все грехи блудного ученика. название тоже пугает, открываясь анаграммой-вопросом: «is clancy dead?» джош не так хорошо собирается в устройстве управления демой, пусть был обычным жителем, не замечает всех тех деталей, доводящих клэнси до нервного тика, но решает вмешаться и помочь тем, чем может. именно этим он и спас их двоих три года назад, когда они сбежали с треклятого куска земли, спасет и сейчас. — клэн, мы еще уделаем их, — клэнси прячется в объятьях факелоносца, сглатывает горькие слезы, тянется и дергает резинку, лишь бы не сорваться, не ослабеть, сдержать клятву, данную дану, не сдаваться, не возвратиться в ад, где его сжирала ненависть. почему они не хотят отпустить его, зачем им один неуклюжий парень среди тысячи? — хочешь, мы выпустим ответный альбом? покажем им, что такое настоящее искусство. а клэнси сейчас согласен на все. это первый раз, когда от песен зависит вся его жизнь, и возможность обрести покой рядом с джошем навсегда без мелькающей демы сияет огнем в глазах, постепенно перестающих быть влажными. хватается за ручку на бумажке, как за спасательный круг, и выводит два слова: «sahlo folina» вскоре по миру разлетится первый сингл небезызвестной группы twenty one pilots под замысловатым названием overcompensate к предстоящему альбому. бандитос, которых раскидало по всей земле, навострят уши, услышав зов о помощи, и узнают в дуэте двух парней, больше всех обсуждавших на собраниях побег.***
как оказалось, епископы не боятся, что их власть распространяется лишь на дему. они ведут за собой жителей, как марионеток, на пушечное мясо бандитос, вооруженных сражаться до последнего. в сборе лишь восьмеро, нико на земле не видно — клэнси кивает джошу, что он поднимется на башню разобраться с ним, ведь это его миссия, его призвание, его долг. этот год они постоянно перемещались с одного места на другое, то встречая группу своих союзников, то отделяясь от них. родине нравилось играться с ними и медленно наступать на пятки, пока альбом clancy взлетал вверх в чартах. клэнси иногда был вынужден идти разными тропинками с факелоносцем, что могло длиться неделями — воссоединение радовало, но ненадолго, ведь появлялся новый маршрут. они делали остановки в различных местах, которые норовящие уследить за ними глаза не ожидали. все ради того, чтобы выйти на финальную битву. клэнси режет ножом лезущих к нему зомбированных противников, не вглядываясь в их лица. они его враги и враги джоша, а они с джошем должны жить счастливо и вместе, поэтому никто не посмеет встать на его пути. движется дальше, повторяя про себя, что дема с ее устоями должна сгореть, знает, что внизу также уверенно борется и дан. епископы падают не сразу, но даже им может придти конец под напором бандитос. они кричат в предсмертной агонии, проклиная всех врагов виализма, за ними сгорают их преданные пешки. они тоже несут потери, все же не такие значительные, поэтому клэнси чувствует триумф — и зовет в пустоту башни, наконец поднявшись вверх: — покажись, нико! чего ты боишься? нико в самом деле тут. поворачивается к нему с улыбкой, и клэнси в первый раз за все сражение одолевает смутное предчувствие чего-то нехорошего. красный капюшон больше не скрывает седые волосы епископа, он разводит руками, будто увидел старого друга, и смеется: — может, я знаю, чего боишься ты, клэнси? один клинок взлетает вверх силой его руки и направляется вниз, точно в спину джошу, занятому другими врагами и не слышащему рассекающий свист… — НЕТ! что было дальше? дальше было ничего. для клэнси, бежавшего по ступенькам с бешеной скоростью, напрочь забыв про довольного исходом нико, было ничего. он плакал, склонившись над телом джоша, на чьих лимонно-желтых линиях пятном расцветала алая кровь, плакал так горько, как он уже никогда не заплачет, в всхлипах бормотал что-то с надеждой, что они победят, что факелоносец придет в порядок, они же столько пережили вместе, почему он не открывает глаза, почему не улыбнется и не скажет, что слезы ему не к лицу… внутри рвется все. перед глазами за той самой отвратительной пеленой слез пробегают все теплые воспоминания, где джош дан обнимает его, предлагает самые безумные идеи, уверяет, что все в порядке, вытаскивает со дна и дарит забавные подарки, где джош дан еще есть. джоша больше нет. жители расходятся по указке, оставляя поверженных бандитос на съедение кружащим стервятникам. нико спускается и гладит клэнси по волосам, что он не чувствует, ведь единственные прикосновения, дарившие ему чувство настоящей трепетной любви, забрала смерть. клэнси никогда не боялся смерти до тех пор, пока в его жизни не появился джош.***
все катится под откос. дема умирает с одним епископом, не успевающим придерживать желающих сбежать, наконец пустеет — в ней остается один клэнси, возвращенный нико. не должен, наверно, но ему просто некуда идти теперь. у него нет места в том мире, где нет джоша, поэтому он доходит до своего дома. открывает дверь комнаты, в которой они вели в первый раз разговоры, вдыхает запах сырости, сжимает в своих руках нож. на этой кровати они болтали о песнях, на этой кровати клэнси в первый раз раскрыл свою душу кому-то через слезы. все запомнившееся ему в тусклой жизни связано с даном, озарившим ее лучами. цель клэнси — добиться всего и пожертвовать всем ради исцеления в виде смерти. что ж, видно, нико решил перестраховаться и уничтожить все, что у него есть, самостоятельно. одним ударом клинка. видимо, в благодарность ему он сейчас тоже завершит цикл, будучи последним жителем демы. — прости, джош. не сдержал обещание, — он снимает с руки резинку, напоминающую о лучшем времени. снимает и куртку, проскальзывая взглядом по шрамам, заменившим белые старые. ложится на кровать и грустно усмехается, последний раз задумываясь о жизни-смерти, факелоносце-деме, резинке-ноже, вере-безнадежности, пока держит занесенный над рукой нож. умирать не страшно, просто… все впустую. вся борьба, клятвы на корабле, мечты о будущем — впустую. альбом clancy, скорректированный под надзором родины, отныне начинается со строчек «welcome back to trench», приглашая в дему, а подающий надежды дуэт, в народе прозванный пилотами, пропадает со всех радаров.
Примечания:
я разрыдалась
